Аластер Рейнольдс 
Черные паруса

Звёзды новой фантастики – 

Мстительница – 2

Аластер Рейнольдс
Черные паруса

Посвящается маме, с неизменной любовью и благодарностью 

Alastair Reynolds
SHADOW CAPTAIN

Copyright © 2019 by Dendrocopos Limited First published by Gollancz, a division of The Orion Publishing Group Ltd., London
All rights reserved

© Н. Г. Осояну, перевод, 2021
© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021
Издательство АЗБУКА®

Глава 1

– Расскажи, что, по-твоему, ты видела.
– Да ничего особенного, – сказала Сурт, с которой мы сидели в обзорной рубке бок о бок, в двух соседних креслах. – Видно, не стоило мне упоминать об этом, очень уж дерганая у тебя сестра.
– Не вздумай переживать из-за Арафуры. Если ты что-то видела, мы все должны об этом знать.
– Но если бы здесь шнырял еще один корабль, мы бы увидели его на подметале?
– Сурт, подметала не безупречен. Вот почему мы следим за парусными вспышками. В подходящих условиях их можно заметить на гораздо большем расстоянии, особенно через телескоп. Ты ведь смотрела в трубу с большим увеличением, верно?
Сурт смутилась:
– Я даже не пыталась отыскать корабль. Просто таращилась на миры, надеясь хоть одним глазком увидать родину. Фура же не рассердится на меня, правда?
– Конечно нет, – тихо ответила я, чуть поворачивая прицельное колесо. – Такое случалось с каждым, и стыдиться тут нечего. Чуточка тоски по дому не скажется на нашей преданности команде.
– Я, наверное, даже не глядела туда, куда надо. Так и не научилась разбираться в таблицах и схемах, как все вы. Моему котелку по нраву машины, а не цифры.
– Не расстраивайся. У всех сложности с этими таблицами – за исключением разве что Паладина.
Она опустила голову и помолчала несколько секунд.
– Адрана, а ты когда-нибудь его искала?
Я кивнула, понимая, что она имеет в виду.
– Мой родной мир? Да. Время от времени. Но не думаю, что по-настоящему его нашла, – по крайней мере, биться об заклад не стану.
– Он называется Мазариль?
– Да.
– Миленько.
– На деле он не очень-то милый. Просто коричневый камень с зелеными вкраплениями. Слишком темный и убогий, за несколько тысяч лиг не разглядишь. Наши родители переехали туда, не найдя лучшего местечка по средствам в Солнечных Краях, – и, сдается мне, Мазариль так и не стал для них настоящим домом.
– Ваши родители остались там?
– Нет… не совсем. Мать умерла довольно давно. Она заболела, когда по мирам в очередной раз прошлась какая-то хворь и у нас не было денег на хорошего доктора или полет к пришельцам. Может, и они бы не смогли ей помочь…
– А твой отец? – резко спросила Сурт, прерывая мои размышления.
Что-то во мне туго натянулось, как снасти при попутном ветре. С тех пор как мы взяли на себя управление этим кораблем, нам с сестрой пришлось столкнуться с трудными переменами. Она стала другой, а я все еще продолжала меняться после тех неприятностей, которые пережила в комнате доброты. Как правило, мы собирались с силами и обсуждали эти вещи открыто, по крайней мере между собой. Если вспомнить, как однажды дошло до того, что я приставила нож к ее горлу, то разговор был единственным способом восстановить доверие, которое мы разделяли с детства.
И все-таки, как бы мы ни пестовали в себе благотворную искренность, на тему отца я не смела даже заикаться.
– Какой трубой ты пользовалась, когда увидела вспышку?
Я так нагло ушла от ответа, что Сурт аж заморгала, но у нее хватило ума не давить.
– Вот этой, Адрана, – сказала она, поворачивая одну из труб и открывая крышку окуляра.
– Похоже на правду. Оптика во всех телескопах первоклассная, и зеркала хорошо посеребрены, но этот она, должно быть, совсем недавно велела откалибровать. Я не прочь поспорить, что это одна из лучших подзорных труб на любом корабле во всем Собрании.
– Жаль, что она не придумала для ее применения повода приятнее, чем смертоубийство.
– Да, у нее имелись кое-какие недостатки, – сказала я с улыбкой, чтобы Сурт поняла всю иронию моего преуменьшения. – Но уж по части снаряжения она обладала превосходным вкусом.
До недавнего времени наш парусник принадлежал женщине по имени Боса Сеннен. Боса называла свой корабль «Алой дамой», но у ее врагов он давно заслужил второе, почти официальное название: «Рассекающая ночь». Это был намек как на его любимые места обитания, в темноте за пределами миров, так и на черноту корпуса и парусов. Боса пользовалась этим, чтобы выслеживать другие корабли, красть их добычу и убивать экипажи, за исключением тех немногих матросов, кого она забирала для своих собственных целей. Так продолжалось гораздо дольше, чем длится обычная человеческая жизнь, потому что Боса Сеннен была в той же степени идеей, что и персоной, – идеей, которая могла прирасти к любому индивиду, чтобы послужить ему или поработить его, прежде чем перейти к кому-то другому.
Меньше года назад Боса допустила первую из двух серьезных ошибок. Она выследила и захватила корабль «Скорбящая Монетта», на котором служили мы с сестрой: это был первый раз, когда мы покинули Мазариль, и первый полет на таком корабле. Арафура сбежала, я – нет, и из-за моего умения общаться с костями Боса решила взять меня в команду, а не убивать. Поэтому она стала переделывать меня на свой лад, применяя психологические, химические и электрические методы пыток, принуждения и трансформации личности.
Несколько месяцев спустя случилась вторая ошибка. Боса бросилась в погоню за другой командой и попыталась захватить ее, не подозревая, что это ловушка, устроенная Арафурой. План моей сестры был жестоким и умным. Она спасла меня и взяла в плен Босу, и мы вместе с командой Арафуры заполучили черный корабль.
«Рассекающая ночь» нуждалась в новом имени, и мы его дали.
«Мстительница».
Она принадлежала нам уже три месяца – три долгих месяца, на которые пришлась смена года. Наступил 1800-й, то есть с момента документально подтвержденного начала Тринадцатого Заселения прошло восемнадцать веков. Новый год был ярким и блестящим, как булавка на дамской шляпке, и казался благоприятным для начала нашего собственного предприятия. Мы хотели кое-чего добиться. Не как убийцы или пираты, а как честные каперы – по крайней мере, как разумники, которым охота и дальше бороздить космические просторы, а не вернуться в родные миры. Пока что мы не определились, кто чего хотел на самом деле, и мало об этом говорили. Но каким бы ни было решение, коллективное или личное, мы теперь не имели возможности просто взять и войти в оживленное торговое пространство Собрания.
Нас разнесут в щепки, едва заметив.
Все дело в том, что мы-то знали как собственную суть, так и обновленную натуру нашего парусника. Но остальной цивилизации эти факты были неведомы. Для прочих кораблей, а также богатых миров, картелей и банковских концернов, стоявших за организованными экспедициями, Боса Сеннен жила и здравствовала. Потребовалось бы нечто большее, чем просто любезное уведомление от нас, чтобы не осталось вопросов, тем более что в длинном послужном списке Босы хватало примеров как раз такого обмана.
Так что в течение трех месяцев у нас не было другого выбора, кроме как прятаться.
По правде говоря, время было потрачено с пользой. Сначала пришлось научиться управлять «Мстительницей», и это заняло недели – много недель. Мы были вынуждены подключить то, что осталось от нашего старого семейного гувернера и ментора, к нервам корабля, и машинный разум Паладина постепенно взял под контроль навигацию, парусное вооружение и бортовые орудия. Затем возникла необходимость пополнить запасы основных расходных материалов, включая топливо, а для этого требовалось взломать несколько легких шарльеров, войти в них и утащить сокровища, которые не забрали до нас. Мы сделали это и доказали, что способны управлять кораблем и выполнять функции экипажа. Но все же каждый раз, когда мы вели катер обратно, взлетев с поверхности шарльера, приходилось вспоминать о том, как выглядит наш корабль снаружи.
Как хищник.
Чудовище с черным корпусом и черными парусами, с грозным силуэтом, который совершенно невозможно принять за какой-то другой корабль, кроме «Рассекающей». Мы собирались изменить облик «Мстительницы», но на это требовалось время, а пока не осмеливались чересчур спешить. Маловероятно, что здесь, на этих темных далеких орбитах, кто-нибудь случайно наткнется на нас, но если все-таки это случится, нам понадобится все имеющееся в распоряжении оружие, просто для самообороны.
Вот так-то – мы ненавидели Босу и при этом испытывали циничную благодарность за качественное снаряжение, которое она нам оставила.
Ее дальноглядные телескопы могли бы стать предметом зависти для любого мазарильского музея и, конечно, превосходили оптические приборы на «Скорбящей Монетте», которая и сама была прекрасно укомплектована. О них хорошо заботились. Их трубки были покрыты гравировкой, кожа оставалась гладкой и черной, а хорошо смазанные подвижные прокладки – там, где трубы пронзали стеклянный пузырь обзорной рубки, – надежно изолировали помещение от вакуума. А еще телескопов было много, и их окуляры целились в нас, как стволы расстрельной команды.
– Ты правда думаешь, что это была парусная вспышка? – рискнула спросить Сурт.
– Это более чем возможно. – Я прижалась глазом к линзе и повернула ручку фокусировки. – Если корабль преследует нас или подбирается к шарльеру, чтобы завладеть нашей добычей, то его капитан очень старательно контролирует расположение парусов относительно Старого Солнца, чтобы они не отбрасывали свет в нашу сторону. Но иногда этого не избежать.
Я начала с того, что осмотрела довольно широкую зону, заметила красное мерцание шарльера, вокруг которого мы вращались, и прикинула вероятность того, что попавший в окуляр отблеск сбил Сурт с толку. Маловероятно. Оптика хорошая, и Сурт пришлось бы смотреть почти прямо на шарльер, чтобы увидеть его розовато-красный свет.
Убедившись, что ответ следует искать где-то в другом месте, я провела телескопом туда-сюда по более узкой дуге, изучая область, в которой Сурт, по ее словам, увидела вспышку.
– Может, это что-то другое. Космический мусор или навигационное зеркало, уплывшее далеко от главных торговых путей. Или сотня других вещей, ни одна из которых не имеет значения.
– Надо было мне записать координаты, когда я увидела вспышку.
– Ты сделала все, что могла, Сурт. Главное – довести проблему до моего сведения, а ты так и поступила.
– Ты всегда была добра ко мне, Адрана.
– Просто каждый из нас старается изо всех сил.
– Верно, и думаю, Фура тоже это знает, но она бывает резкой со мной, если я делаю что-то не так.
– Не обращай внимания. – Я снова отрегулировала угол обзора. – Без тебя мы бы все еще пытались заставить Паладина снова заговорить, не говоря уже о том, чтобы управлять кораблем. Арафура прекрасно это знает.
– Как думаешь, ей понравится, если я буду звать ее Арафурой? Мне казалось, что она предпочитает имя Фура.
– Так и есть. Думаю, она считает, что «Фура» больше подходит для ее нынешнего призвания. Короче и жестче.
– Как Боса, – сказала Сурт, довольная тем, что провела такую параллель.
– Нет, – твердо ответила я. – Нет, не так. И никогда не будет так.
– Я не хотела проявить неуважение, Адрана. Ну вот, опять что-то напутала. Лучше бы мне помалкивать. И держаться подальше от ручек и бумаги. Все равно получаются одни каракули.
– Ты часть команды, Сурт, и достойная часть.
Я решила не быть слишком суровой к ней из-за того, что она не записывала свои наблюдения. Еще совсем недавно Сурт не умела ни читать, ни писать, и она все еще не привыкла пользоваться ручками и бортовыми журналами. Когда я проверяла записи вахтенных, ее были в кляксах, исчерканные и неполные.
Впрочем, она набиралась опыта, и мне больше не приходилось ее поучать. У нас было слишком мало рабочих рук, чтобы ими пренебрегать.
– Что-нибудь заметила? – с надеждой спросила она, когда я перешла к другому окуляру.
– Ничего, – сказала я, просмотрев еще несколько секторов. – Нисколько не сомневаюсь в том, что ты не ошиблась. Но едва ли нам следует беспокоить Фуру из-за одной вспышки. – Я намеренно использовала сокращенное имя, предположив, что это успокоит Сурт, и втайне решила, что постараюсь в мыслях называть сестру так же. – Может, когда мы получим то, за чем пришли, и обсудим наш дальнейший курс, я упомяну об этом мимоходом. Но за твои действия тебя никто не упрекнет.
– Надеюсь. Даже если она пустит в ход свой острый язычок, не имею ничего против… Слова мне не страшны, а вот другую ее сторону не хотелось бы увидеть.
– Как и всем нам, – пробормотала я под нос.

* * *

Наш катер рывком оторвался от причальной стойки и аккуратно проскользнул между челюстями «Мстительницы» в открытый космос. Через главный вход я наблюдала, как зубы сомкнулись, закрывая озаренный красным светом док, стирая единственное пятнышко света и цвета на миллионы лиг вокруг. Пока Фура не пустила в ход ракетные двигатели, отчего на корпусе заиграли медные блики, эта острозубая ухмылка была единственной видимой частью корабля.
Моя сестра использовала ракетные двигатели экономно, зная, что у нас мало химического топлива. Со своего места позади главного кресла я наблюдала за ней с тихим восхищением. Она проделала долгий путь с тех пор, как капитан Ракамор впервые взял нас на свой катер по моему наущению.
– Уверена, что никто не вычистил это место прежде нас? – спросила она, на секунду развернувшись в кресле, прежде чем снова сосредоточиться на пульте управления.
– Уверенней некуда, – ответила Прозор, сидевшая напротив меня с блокнотом, изрисованным схемами шарльеров и напоминаниями самой себе, а также с очень дорогим карманным хронометром, нажимая большим пальцем на кнопки запуска и остановки, как будто ей нужно было убедиться, что они все еще работают. – Рэк приходил сюда снова и снова, и не было никаких признаков того, что кто-то еще проявлял интерес. Главным образом потому, что здесь нет ничего стоящего, по крайней мере в неглубоких слоях, и вечно не хватало времени идти глубже. Даже для целеустремленной команды, какой мы определенно были.
В носовых иллюминаторах катера появился шарльер. Его было трудно рассмотреть, хотя нас разделяло менее двадцати лиг. Поле все еще работало, скрывая каменную глыбу. В отличие от предыдущих полей, какие нам случалось видеть, оно было тонким и тусклым, как дымка над поверхностью скалы.
– Меня мучает один вопрос, – сказала Страмбли. – К чему нам это место, если им никогда не интересовался никто, кроме Ракамора. Ты только что сказала, что сокровищ тут нет.
Она упражняла пальцы, сжимая маленькую металлическую штуковину с пружинами.
– Смотря что ты подразумеваешь под сокровищем, – сказала Фура, вытягивая шею, чтобы посмотреть на Страмбли. – По моему разумению, сокровище – это то, что больше всего нужно отдельно взятому разумнику здесь и сейчас. Не важно, сколько ему лет, миллион или месяц, главное – его непосредственная ценность. Все золото Собрания бесполезно для того, кто израсходовал последнюю каплю дыхали. Мы еще не в той лодке. Но что нам действительно очень нужно, так это топливо.
– Рэку это место служило складом с припасами, – объяснила Прозор, оглядывая всех нас, кроме Фуры, то есть оглядывая Страмбли и меня.
Для экспедиции в шарльер собрали минимально необходимый отряд, оставив Сурт и Тиндуфа на борту корабля. Паладин, видимо, тоже был членом экипажа, но никто из нас не имел привычки считать его таковым.
– Топливо для катера. Прекрасный запас. Рэк считал, что корабль нагружать не следует – поменьше брони, поменьше вооружения. Экипаж – толковый, но малочисленный, чтобы не делить трофеи на слишком много долей. Он не хотел таскать с собой полный трюм ракетного топлива, так что «Монетта» всегда несла ровно столько, сколько требовалось для дела, и он знал, что сможет вернуться на Грохотун, когда понадобится дозаправка.
– Значит, мы расходуем драгоценное топливо, – сказала Страмбли, нахмурившись так сильно, что ее перекошенное лицо еще сильнее скривилось, – чтобы добыть побольше топлива.
– Не такая уж сложная идея для твоего серого вещества. – Фура улыбнулась нашей открывательнице ласковой, хоть и раздраженной улыбкой. – Все равно что положить пистоль в банк, чтобы он превратился в два пистоля.
– Я бы попросила не упоминать о банках. – Прозор редко упускала возможность напомнить нам, что потеряла свои сбережения в крахе девяносто девятого года.
– Нужно очень верить в банки, чтобы положить на депозит свой последний пистоль, – пробормотала Страмбли. – А это топливо для нас именно он и есть.
– Вовсе нет, – сказала Фура. – Ты ошибаешься. Но нам действительно нужно больше горючего, и если придется сжечь его, чтобы заграбастать склад Рэка, так тому и быть. – Она обратила сияющее лицо к нам с Прозор. – Кроме того, я бы сказала, что теперь это наш запас, не так ли? Мы последние из команды Рэка, так что вряд ли у какого-нибудь другого разумника есть больше прав на это место, чем у нас.
– Типа того, – сказала я.
– Быстро войдем, – говорила она, уже работая рычагами управления, направляя нас ближе к шарльеру. – Возьмем, сколько нужно, и не больше. То, что имело смысл для Рэка, имеет смысл и для нас. Согласна, Прозор?
– Истина, как она есть, – произнесла Прозор с привычной уклончивостью. Она захлопнула блокнот с описаниями шарльеров и застегнула замысловатые крючки, как будто не рассчитывала его снова открывать до последнего вздоха Старого Солнца. – Допустимая погрешность – как всегда, я правильно поняла?
– Такая же, какую принимал Рэк, – сказала Фура.
– Ну, у Рэка было несколько преимуществ, которых мы лишены. – Прозор намекала (если я хоть как-то научилась понимать то, о чем она не говорила вслух) на тщательно подобранную команду, а не на компанию людей, которых свела судьба, однако остаток своего заявления она тактично не озвучила. – Ладно, пусть будет обычная погрешность. Заканчиваем наряжаться. – Она покосилась на свой хронометр. – Пять минут до исчезновения поля.
С соображениями практичности не поспоришь, и к тому же мы уже надели вакуумное снаряжение, за исключением шлемов и последних соединительных элементов. Мы унаследовали очень славный корабль, полный прекрасного оборудования, но никто бы не догадался об этом по пестрому виду нашего отряда. Скафандры представляли собой мешанину деталей из сплавов коричневого и ржавого цвета, вырезанных и сваренных вместе с осторожностью и вниманием, но без особой заботы о красоте конечного результата. Мы были уродливы и неуклюжи, как человекоподобные фигуры, которых соорудили из содержимого лавки старьевщика. Почему мы не воспользовались какими-нибудь симпатичными скафандрами, оставленными Босой? Потому что среди них не нашлось подходящих для такой работы. Боса не пачкала руки, роясь в шарльерах. Она позволяла другим экипажам заниматься этим в свое удовольствие, а затем нападала на них ради трофеев. От Босы мы унаследовали несколько красивых черных вакуумных скафандров, но они предназначались для абордажа и потрошения других судов, так что оставалось лишь вытащить уцелевшее дрянное снаряжение из остова «Пурпурной королевы», принадлежавшей капитану Труско.
Мы проверили скафандры друг друга, защелкнули шлемы, подтянули лицевые щитки, убедились, что все шланги и уплотнения надежно закреплены, помахали руками и ногами, сделали вид, что приседаем и хлопаем крыльями. Страмбли обошла нас с масленкой, капая в движущиеся части. Я сгибала и разгибала пальцы в перчатке до кровавых мозолей. Мы проверили трещальник – связь между скафандрами; я постукивала пальцем по шлему Прозор, пока ее голос не зазвучал четко. Фура все еще управляла катером, но, продолжая сидеть в кресле, позволила другим суетиться вокруг себя: вытянула предплечье, словно королева, ожидающая, что ей поцелуют руку. В данном случае это была ее правая рука, механическая от предплечья до кончиков пальцев. На здоровой она носила обычную защитную перчатку, а на искусственной – тугую манжету вокруг локтя, не обременяя металлический протез, что позволяло осязать с большой различительной способностью всякие предметы в вакууме. Манжета была неудобной и сложной в настройке, так что Страмбли проверила ее на герметичность.
Прозор снова посмотрела на часы.
– Одна минута, – сказала она на этот раз по трещальнику, и голос звучал одновременно далеко и близко, потому что в катере все еще была атмосфера.
Фура сбросила скорость для последнего захода. Казалось, простирающийся внизу мир покрыт беспокойным морем цвета копоти. Поле волновалось, кое-где становясь непрочным. Сквозь него проступали фрагменты поверхности, покрытые вертикальными скальными образованиями, похожими на зазубренные шипы какого-то броненосного животного.
– Тридцать секунд, – сказала Прозор. – Поддерживай скорость спуска.
– Не похоже, что он готов лопнуть, – опасливо заметила Страмбли.
– Лопнет, – сказала я, понимая, насколько маловероятно, что Прозор ошиблась в своих ауспициях.
Последние пятнадцать-двадцать секунд поле как будто мерцало, и это мерцание ускорялось – мы словно наблюдали за вращением раскрученной монеты, которая движется все быстрей и дрожит, а потом резко останавливается. Это была предсмертная песнь поля, и когда оно исчезло, то исчезло мгновенно, и внизу остался только голый камень, от полюса до полюса покрытый шипами.
Было темно. Одна сторона шарльера была обращена к Пустоши, другая – к Старому Солнцу. Мы находились в десяти миллионах лиг от внешних орбит Собрания, поэтому свет дряхлой звезды, пробравшийся к нам сквозь промежутки между тысячами миров – нет, скорее миллионами, – уже потускнел и выцвел. Когда этот измученный путешественник падал на шарльер, ему хватало сил лишь нанести несколько красных и фиолетовых бликов на каменные иглы, намекая на мрачные тайны, заточенные у их основания. На стороне, обращенной к Пустоши и озаренной только светом далеких звезд – столь далеких, что даже тем из нас, кто побывал в Тревенце-Рич, было сложно осмыслить своим обезьяньим умом подобное расстояние, – шарльер был почти таким же черным, как паруса самой «Мстительницы».
– Видишь что-нибудь знакомое? – адресовала Фура свой вопрос Прозор.
Та запустила на одном из циферблатов своего хронометра отсчет времени с момента отключения поля.
– Дрейфуй на север. Вон тот пучок шипов – ориентир.
– Они все выглядят одинаково, – проворчала Страмбли.
– Не для меня, – парировала Прозор.
Фура выровняла нас над вершинами шипов. Глядя поверх ее облаченных в металл плеч на датчики топлива, я видела, как дергаются стрелки, когда ей приходится использовать импульс тяги, чтобы мы, дрейфуя, не слишком приблизились к острым скалам. Прозор уже сообщила, что в Грохотуне есть поглотитель, и это еще больше осложнило нам задачу – ведь предстоит тащить обратно тяжелые бочки с топливом.
– Продолжай, Проз, – сказала Фура.
– Опустись пониже. Пройди между вон той парой шипов.
– Маловат промежуток.
– Нам шире и не нужно. Наш катер не крупнее того, которым пользовался Рэк, а он проскакивал тут много раз.
– Поверю на слово, – сказала Фура.
И хотя я видела только затылок сестры в шлеме, мне представилось, как она прикусила язык от сосредоточенности.
Мы скользнули между шипами, направляясь вниз. Становилось все темнее, тени перекрещивались, пока не изгнали последние скудные отблески света. Фура включила фонари катера, желтые лучи пересекли вакуум и заплясали по раздутым основаниям каменных шипов.
– Вижу посадочную зону, – сказала Прозор. – Прямо по курсу. Продолжай спуск, и все будет славненько.
– А почему это место называется Грохотун? – спросила Страмбли.
– Адрана, – обернулась ко мне Фура, – считывай высоту, пожалуйста.
– Ну конечно, – одними губами произнесла я и перебралась к ее консоли, где могла видеть медленно вращающиеся цифры высотомера. Прибор был похож на подметалу на «Мстительнице», только импульсы посылал не во все стороны, а вниз, на поверхность, измеряя отрезок времени до их возврата. – Сто пядей, – сказала я, когда цифры достигли этого круглого числа. – Девяносто. Восемьдесят.
Зажужжала консоль, вспыхнула красная лампочка. Фура зарычала.
Я узнала этот огонек. Предупреждение насчет топлива.
– Только не говори, что все отмерила впритык, – прошептала я.
– Нет смысла возвращаться домой, если не найдем запасы Рэка, – так же тихо ответила Фура.
– Поверить не могу…
– Следи за высотой, сестра.
Хотелось огрызнуться – свою просьбу она произнесла как приказ. Но поскольку мне не меньше, чем Фуре, хотелось, чтобы мы не разбились, я решила смирить гордыню и оглашать цифры.
– Шестьдесят.
– Боковой дрейф, – сказала Прозор.
Фура кивнула:
– Корректирую.
– Пятьдесят пядей, – проговорила я пересохшими губами. – Сорок.
Фура передвинула еще один рычаг. В брюхе катера залязгало и зажужжало – машина выставила паучьи посадочные ноги, слишком хрупкие и нескладные, чтобы их можно было развернуть раньше. Теперь пламя дюз в такт заиканию наших двигателей высвечивало все больше деталей окружающего рельефа: повсюду вздымались шипы, как огромные окаменевшие деревья в сказочном лесу.
– Обратный поток, – сказала Фура. – Переходим на посадочные двигатели.
– Без паники, – произнесла Прозор.
– Двадцать пядей! – выкрикнула я. – Десять!.. Пять!..
Посадочная площадка быстро приближалась – плоский выжженный круг, оплавленный многократным выхлопом реактивных двигателей. Опоры коснулись поверхности первыми, и корпус запрыгал вверх-вниз, поглощая часть нашего импульса.
– Посадочный сигнал, – сказала Фура, когда загорелся еще один индикатор. – Стоп машина.
Опоры согнулись, и катер приземлился на брюхо. Рокот двигателей стих, оставив только шипение и пыхтение наших дыхальных механизмов; кожистые мехи то сжимались, то разжимались.
Красная сигнальная лампочка все еще мигала, уведомляя о проблеме с топливом. Только теперь, когда мы сели и выключили двигатели, Фура щелкнула по ней пальцем, заставляя отключиться.
– Неисправный индикатор, – сказала она, поворачиваясь с широкой ухмылкой на лице. – Вы же не думали, что я настолько отчаянная?
Сквозь зарешеченное окно моего лицевого щитка я одарила ее натянутой улыбкой.
– Иногда я задаю себе такой вопрос.
– Сколько времени, Проз?
Прозор опустила забрало и посмотрела на хронометр.
– Шесть часов одиннадцать минут.
Фура отодвинула кресло пилота и встала из-за пульта.
– Тогда нам лучше не болтаться тут и не чесать языками.
Мы помогли Фуре закончить последнюю проверку ее скафандра, собрали вещи – каждая взяла часть снаряжения, а Страмбли прихватила свой ящик со штуковинами, необходимыми для прохождения через двери и другие препятствия, – и попарно прошли через шлюз катера, поскольку он не мог обработать больше за один раз.
Мы вчетвером постояли рядом с катером, водя лучами нашлемных фонарей, чтобы лучше разглядеть окрестности. Катер едва поместился на посадочной площадке, и со всех сторон его зажимали основания каменных шипов, чьи вершины терялись во тьме. Ровная поверхность под ногами была новой – миллионы лет шарльер мотался вокруг Старого Солнца без этой площадки, а несколько столетий назад какой-то капитан ее здесь соорудил, чтобы было легче приходить и уходить.
– Что это? – спросила Страмбли.
Мы все тоже почувствовали. Словно легкая дрожь пробежала под ногами, исчезнув так быстро, что мы едва успели заметить.
– Потому он и зовется Грохотун, – сказала Фура. – Какая-то глубинная активность, с которой, как сообщил мне достоверный источник, не стоит связываться. Верно, Проз?
– Верно. Далеко не пойдем. То, что происходит на глубоких уровнях, нас не касается. Говорят, это поглотитель ерзает в своей магнитной колыбели.
– Если никогда не увижу поглотитель вблизи, не расстроюсь, – пообещала Страмбли.
Никто из нас не возражал, особенно Прозор.

Глава 2

Мы тронулись в путь.
На другом краю посадочной площадки был крутой пандус, ведущий внутрь шарльера и оканчивающийся дверным проемом. Вышеупомянутый поглотитель выдавал на поверхности половину «джи» – что звучит очень скромно для того, кто всю жизнь провел на цивилизованном мире вроде Мазариля, Граубунда или Метерика. Можно вообразить, что мы там прыгали, словно щенки, почти не ощущая веса скафандров.
Все было совсем не так.
За три месяца, прошедшие с тех пор, как мы захватили «Мстительницу», мы выходили за пределы корабля только для того, чтобы навестить шарльеры, и только у пары из них были поглотители. Все остальное время мы плавали внутри главного корабля и весили почти как перышко. Даже под парусами или на полной мощности ионных двигателей на борту «Мстительницы» никогда не ощущалось больше нескольких сотых «джи»: хватает, чтобы вызвать неудобство, но для хоть какой-то нагрузки на кости и мышцы недостаточно. Сурт, оставшаяся на главном корабле, разбиралась в медикаментах и подыскала пилюли и микстуры, которые не давали нашим сердцам слишком разлениться, а костям – раскрошиться подобно старым галетам.
Но то недолгое время, что мы провели под воздействием силы тяжести, созданной ракетными двигателями, ничуть не подготовило нас к операциям на поверхности шарльера. К тому времени, как мы, кряхтя и шаркая, добрались до подножия пандуса, я вспотела, как лошадь. А мы еще даже не вошли.
Утешало лишь то, что дверь в шарльер была открыта, как и обещала Прозор. Дверной проем представлял собой тяжелую арку из металла каменного цвета, отмеченную черными символами, с регуляторами и индикаторами, расположенными в углублениях вдоль обеих сторон. Эти символы ничего для меня не значили. Быть может, существовало всего тринадцать Заселений – тринадцать циклов с момента Раскола, во время которых люди расселялись по мирам Собрания. Но некоторые из этих цивилизаций просуществовали тысячи лет – достаточный срок, чтобы в пределах одного Заселения появилось и исчезло множество разных языков.
Традиционно древними языками и системами письма занимался оценщик. Но у нас сейчас не было штатного члена экипажа на этой должности, так что заниматься этим приходилось чтецу шарльеров или сканеру, то есть Прозор, которая достаточно долго странствовала по мирам, чтобы в крайнем случае выступить в роли оценщика или открывателя.
– Восьмое Заселение, – сказала она. – Думаю, Эпоха Двуглавых Владык. Времена были, что называется, бурные. Куда ни кинешь взгляд, везде открываются шарльеры и кто-то сражается за трофеи и власть. Много беззакония, много войн и революций, и все это за одно-единственное Заселение.
– Так мы просто… войдем, да? – спросила Страмбли, прежде чем кто-то из нас успел переступить через темный порог.
Намереваясь перейти от слов к делу, она протянула руку в дыру.
– Подожди. – Прозор потрогала что-то с левой стороны дверного проема.
– В чем дело? – спросила Фура.
– Просто проверяю, на месте ли кое-что. На месте. – Прозор что-то сжимала между пальцами, слишком маленькое или тонкое, чтобы я смогла разглядеть. – Рэк натянул поперек двери линь, крест-накрест, сверху донизу. Ты его коснулась?
– Нет, – ответила Страмбли чуть смущенно.
– В том-то и дело. Впрочем, я бы не узнала, если бы ты нарушила узор. Но Рэк бы понял.
– Значит, он бы сообразил, что здесь побывал чужак в его отсутствие, – сказала я, кивая, и подумала, что Боса не отказалась бы от подобной уловки.
Только в этом случае – если я хоть чему-то научилась, пока была ее протеже, – нить привела бы в действие мину или иное оружие.
В шарльере обстоятельность не бывает лишней.
– А Рэк мог оставить еще какие-нибудь сувенирчики? – спросила я, когда мы вошли друг за другом.
– Нет, сувенир всего один – и он чуть не выскользнул из моего серого вещества. – Прозор вытащила из пояса какую-то вещь размером с большой палец и протянула мне. – А вот об этом я не забыла. Нацель сюда свои лампы. Сурт помогла соорудить эту штуковину из причиндалов, которые мы вытащили из «Королевы».
– Это для чего-то нужно?
– Коротковолновый трещальный локализатор. Он замигает, когда подойдем близко к складу – если старушка Проз не забыла частоты. Вместе с топливом спрятан передатчик – в таком месте, где обычный вор-разумник не станет искать. Рэк не хотел, чтобы кто-то разграбил его тайник и ушел безнаказанным.
Я уставилась на кое-как собранное устройство, выглядевшее совершенно мертвым.
– Так у нас проблемы?
– Доверься мне, детка.
За дверным проемом начиналось подобие коридора, постепенно уводившего вглубь шарльера. Мы потеряли связь с главным кораблем, как только отважились сделать несколько шагов, но Прозор сказала, что этого следовало ожидать, – ничего необычного, по меркам шарльеров.
С обеих сторон были ниши с постаментами для статуй. То, что от этих изваяний осталось, выглядело так жалко, что даже потрогать не хотелось. Судя по тому, что мы видели в лучах нашлемных фонарей, все это были солдаты, одетые в чешуйчатые доспехи; их руки сжимали невидимое оружие.
Мы продолжали спускаться. Я посмотрела на локализатор, желая, чтобы сигнал зажегся. Но пока ничего не происходило.
Грохот повторился – такой же, как и прежде. Мне взбрело на ум, что у поглотителя несварение желудка: съел какую-то ерунду и теперь ворчит. Поглотитель не должен был ничего глотать после того, как его сковывали и помещали в центр мира, но иногда что-нибудь отламывалось и падало в него. Случалось так, что это запускало цепную реакцию: поглотитель объедался, делаясь все толще и тяжелее, и от маленького царства оставались только горячие обломки.
– Не слишком обнадеживает, – заметила я, глядя на безжизненный локализатор.
– Это была просто мера предосторожности, – беззаботно ответила Прозор. – А может, я и впрямь перепутала частоты. В моей башке случилось несколько протечек с тех пор, как Боса соорудила мне новую вмятину на черепе…
Устройство замигало.
– Прозор, – сказала я.
– …или Жюскерель их поменяла и не сообщила мне, или в передатчике Рэка что-то скисло, или…
– Прозор, – повторила я тверже.
– Что это значит? – спросила Фура, склоняясь над устройством.
На конце «большого пальца» был узор из лампочек: крупная в кольце из маленьких. Центральная мигала ярко, но в кольце одна тоже пульсировала, указывая на коридор перед нами.
– Это значит, что мы на верном пути, – сказала Прозор. – А вы все сомне…
– Идем дальше, – перебила Фура.
Я держала устройство вертикально перед собой. Свет то вспыхивал, то гас, но в целом становился ярче и ровнее по мере того, как мы приближались к тому месту, где пол выравнивался. Там мы миновали еще один арочный проем, похожий на первый, а затем вошли в зал, слишком просторный, чтобы наши фонари могли его осветить полностью. Мы остановились на несколько секунд, а затем продолжили путь. Через трещальные приемники доносился лишь звук, с которым трудились дыхальные механизмы скафандров.
– Мы на месте, – сказала Прозор.
Фура повернулась к нашей открывательнице:
– Зажигай, Страмбли.
Страмбли открыла коробочку на поясе и порылась в нем со всем изяществом, какое позволяли вакуумные перчатки. Она извлекла световой росток – звездообразную штуковину размером с шарик для детской игры, – затем подержала его перед лицом, глядя с загадочным нежным сожалением, прежде чем сжать. Звездообразный предмет треснул, и между пальцами Страмбли заиграло мерцание; когда же она отступила назад, мерцание осталось там, где было, подвешенное. Оно всколыхнулось и усилилось; мощно полился желтый свет, который быстро одолел наши фонари. Эта желтизна залила зал, разгораясь все ярче.
Страмбли подвесила активированный световой росток между нами, так что наши собственные тени образовали жесткие спицы, доходившие до самых стен. Мы топтались на месте, а желтый свет колебался и плясал.
Зал был круглый, с куполообразным потолком. Он оказался по меньшей мере вдвое шире посадочной площадки, с большим количеством ниш по краям. В немногих были поверженные или разбитые солдаты, а прочие пустовали. Над нишами – длинные надписи на том же древнем языке, что и над дверью, через которую мы вошли.
Я замерла, осмысливая увиденное.
Я почти постоянно думала о глубокой древности вещей с тех пор, как мы вступили в эту новую жизнь среди миров и шарльеров, размышляла о бесчисленных эпохах и цивилизациях – тонких царапинах, оставленных человечеством на поверхности необъятной тьмы. Я говорила с Паладином о том, что ему довелось повидать, и углублялась в мудрые книги и карты, пытаясь достичь точки, где подобные умствования дадут мне ощущение покоя и комфорта, а не головокружительной утраты. Но ничего не вышло – это оказалось выше моих сил.
Где-то там, за Пустошью, теперь сияли звезды, рожденные в газовых облаках после того, как был создан этот зал. Другие звезды в те времена были живы, а теперь они остыли, если вообще хоть что-то осталось. Прошлого было слишком много, времени утекло слишком много, и наши жизни кажутся жалкими песчинками на этой бесконечной черной конвейерной ленте, что убегает в ужасную вечность.
Если кто-то сказал, что побывал в таком месте и не ощутил безмерного давления минувших веков, могу с уверенностью заявить: он либо врет, либо заблуждается.
– Эй, Прозор, – сказала Страмбли, деликатно кашлянув. – То самое место, говоришь?
– То самое, – ответила Прозор и прибавила чуть менее уверенно: – Должно быть тем самым.
– Тогда где же, черт возьми, мое топливо? – прорычала Фура, едва не сорвавшись на крик. – Если не в этом зале, а из него только один выход…
– Та нить на двери не настолько надежна, – заметила я. – Кто-то мог натянуть ее снова, когда уходил.
– Нет, локализатор все еще ловит сигнал, – возразила Прозор. – Если бы кто-то украл топливо, он бы украл и передатчик.
Световой росток излучал желтое сияние, паря в вакууме, как услужливая фея. Я понимала нежелание Страмбли раздавить его. Световые ростки часто попадались в шарльерах, но были не настолько многочисленны, чтобы ничего не стоить.
– Есть еще одна дверь, – произнесла я тихо, потому что только сейчас заметила ее. – Смотрите, вон там, между двумя нишами, темнее, чем в других местах. Отсюда есть выход.
– Ты хочешь сказать, путь глубже в шарльер, – уточнила Страмбли.
– Да, глубже в шарльер, – ответила я.
– Эта дверь всегда была заперта, – сказала Прозор. – Мы никогда ее не открывали, даже не пытались открыть. У Рэка не имелось причин… Это место всегда было для него лишь базой снабжения. По слухам, шарльер давно очистили от ценностей.
Я подошла к черному отверстию между двумя нишами, чтобы осмотреть его, хотя каждая клетка моего тела категорически протестовала.
– Направление есть? – спросила Фура, когда я поводила локализатором туда-сюда.
– Вроде есть. То ли под нами, то ли в стороне, за этой стеной. Ясно только одно: что устройство хочет, чтобы мы спустились в шахту. Это выбоины на полу?
Прозор подошла ко мне и, наклонившись, посветила фонарем.
– Не выбоины, – сказала она. – Металл, соскобленный с топливных бочек. – Она осторожно присела, и от сжатия из коленных суставов скафандра брызнуло масло. – И еще есть частицы краски. – Она подцепила пальцем цветную чешуйку, похожую на лепесток. – Топливо не могли унести слишком далеко, иначе локализатор не поймал бы сигнал.
– Мне это не нравится, – сказала Страмбли.
– Тебе платят не за то, чтобы тебе это нравилось, – отбрила ее Фура, и это был перебор, потому что никто из нас не получал регулярного жалованья. – Если бы вскрывать шарльеры было легко, с этим справилась бы любая обезьяна. Мы здесь именно потому, что это нелегко. Проз, сколько осталось времени?
Прозор посмотрела на хронометр:
– Пять часов, впритык.
У нас ушел целый час, чтобы дойти до этого места. Любой экипаж мог рискнуть раз или два и не пострадать, но многократные походы в шарльеры требовали выдержки и силы духа. Экипажи, которые стремились жить долго и получать прибыль, всегда резервировали столько же времени на возвращение из шарльера, сколько тратили на проникновение внутрь, плюс солидный запас, учитывающий усталость членов экспедиции и отказ оборудования. А то и больше, если предполагалось тащить добычу из гравитационного колодца.
– Тогда мы пойдем глубже. – Фура сжала кулаки. – Это топливо – не какое-нибудь ничейное, приходи и забирай. Его тут складировал Рэк, потому что оно принадлежало ему. А теперь принадлежит мне.
– Под «мне», – сказала я, – ты подразумеваешь «нам». Просто чтобы не было путаницы.
– У нас нет снаряжения, – запротестовала Страмбли. – Надо вернуться за лебедками, веревками и всем остальным, что может понадобиться.
Когда Фура покачала головой за окошком шлема, светлячок позволил легко разглядеть ее лицо. Паразит пылал ярче обычного, разжигаемый ее гневом и негодованием, образуя кошачьи полосы вокруг носа и на лбу.
– Мы сожжем еще больше топлива, если так поступим, и просидим тут три месяца в ожидании следующего окна. – Она повернулась кругом, оглядев нас по очереди. – Неужели вы забыли, кто мы такие? Мы команда, которая уничтожила Босу Сеннен! Команда, которая взломала Клык! И что же, у нас шестеренки заело из-за небольшой прогулки по туннелю?
– Рано или поздно нам понадобится это топливо, – проговорила я, не только оглашая факт для всех остальных, но и смиряясь с ним.
– Какой сюрприз, – пробормотала Страмбли, качая головой. – Сестры Несс соглашаются друг с другом, когда им это выгодно.
– Так ведь они правы, – сказала Прозор. – А поскольку я работала в команде с человеком, который прятал здесь топливо, с человеком, который никогда не брал чужого, я тоже не могу не принимать случившееся близко к сердцу.
Признаюсь, мне и самой не понравилась мысль, что кто-то мог присвоить запас. Для тех из нас, кто знал Ракамора – а я считала знакомство почетным, хотя оно продлилось недолго, – эта несправедливость стала серьезным личным оскорблением. А еще она нам мешала. «Мстительница» едва ли нуждалась в топливе, при условии что паруса и ионные излучатели оставались в сносном состоянии. Такой большой и хрупкий корабль, как наш, редко подходил достаточно близко к гравитационному колодцу, чтобы причинить вред себе.
Но чтобы посещать шарльеры, а также торговать с заселенными мирами, экипажу требовался катер – кораблик с ракетными двигателями, которые поглощали топливо в огромном количестве.
Мы поспорили о том, стоит ли разделять группу, но в конце концов решили держаться вместе и двинулись прочь от колеблющегося сияния ростка в темноту. Опять остались только наши лампы, наши тени впереди и длинные ряды ниш и сломанных солдат, уходящие все дальше. Но на полу отчетливо виднелись процарапанные металлическими бочками линии и следы краски там, где тащили наше топливо, причем не слишком осторожно.
Мы позволили локализатору вести нас дальше. Коридор спускался все ниже, местами становясь круче. Я представила себе наш путь в виде кривой с пустым залом посередине; теперь мы находились примерно в два раза глубже под землей, чем вначале. Огни локализатора сместились в сторону – почти туда же, откуда мы пришли, только горизонтально.
Грохот раздался снова, незадолго до того, как мы достигли конца коридора. Он ощущался сильнее, как будто мы оказались ближе к поглотителю. Так оно и произошло, но пройденное расстояние было ничтожным по сравнению с размером шарльера. Теперь этот грохот напоминал мне храп какого-то свернувшегося в клубок монстра, спящего в своей пещере, пока мы пытались тайком обогнуть его.
– У Рэка были забавные идеи насчет того, где лучше всего оставить свое с трудом заработанное имущество, – пробормотала я.
Я все еще обдумывала решения, которые привели капитана Ракамора к его бесславному концу, когда мы вышли в туннель, слишком большой, чтобы его можно было назвать коридором. Страмбли откопала еще один драгоценный световой росток и, пробормотав что-то невнятное, раздавила его. В колеблющемся свете мы разглядели все, что нас окружало. Размеры первого зала были достаточно внушительны после того длинного коридора, но это оказалось нечто особенное, и какое-то время никто из нас не мог найти слов, достойных того, чтобы их произнести.
Туннель был идеально круглым, как водосточная труба. Мы вышли из дверного проема, расположенного в изгибе стены, почти на том уровне, где она переходила в пол. Потолок был примерно в восьмидесяти пядях над нами, и если бы мы построили башню, забравшись друг другу на плечи, то не достигли бы и половины высоты.
Что поражало даже больше, чем высота туннеля, так это то, как он тянулся в обоих направлениях, постепенно изгибаясь и сужаясь, пока его не поглощала тьма. Я предположила, не прибегая к математическим вычислениям (которые без ручки и бумаги были бы довольно сложным делом), что туннель огибает весь шарльер, прежде чем соединиться с самим собой.
В отличие от коридора, в туннеле не было ни альковов, ни украшений. Он мерцал каким-то маслянистым блеском, стены не нарушались дверными проемами, кроме одного позади нас и другого гораздо дальше, как раз в том месте, где тени брали верх. Мы все видели этот дверной проем, довольно далеко от того места, откуда вышли, и локализатор ясно указывал: туда .
– Как долго? – спросила Фура, нарушая затянувшееся молчание.
– Четыре часа тридцать три минуты, – сказала Прозор. – И, судя по тому, что я знаю о нас и наших скафандрах, понадобится двадцать минут, чтобы добраться до двери, не говоря уже о том, что находится за ней.
– Есть шанс уложиться, – решила Фура.
Прозор положила руку ей на плечо:
– Может быть, и так, детка, но я все-таки предлагаю постоять здесь, хотя бы недолго.
– Но почему? – спросила Фура.
– Потому что… у меня предчувствие, и оно мне не очень-то нравится. Я всегда слышала этот грохот, когда мы приходили сюда раньше, но он раздавался снизу и звучал слабо, и Ракамору не требовалось идти глубже. Но теперь я взяла на себя труд кое-что посчитать, что давно следовало бы сделать, поскольку расчет времени – вторая натура у чтеца шарльеров.
– Продолжай, – сказала Фура.
– Грохот возникает слишком регулярно, чтобы он был связан с поглотителем, если только здешний не творит чего-то такого, чего другие никогда не делают. Раз в тридцать восемь минут. И можно заметить, что грохот становился тем сильнее, чем ближе мы подходили к этой трубе. Я думаю, для этого есть причина.
– Что-то приближается, – сказала я, глядя в темные недра туннеля с новым предчувствием. – По трубе, если это труба. Вот что, по-твоему, происходит.
– Возможно, я ошибаюсь. Буду рада, если так. Но думаю, не повредит выждать и посмотреть, что случится… – Прозор снова взглянула на часы, – примерно через семнадцать минут.
– Достаточно времени, чтобы добраться до двери, – сказала Фура.
– А может, и нет, – возразила я, напомнив себе, что, хотя она спасла меня и подверглась серьезным неприятностям, я все равно остаюсь старшей мудрой сестрой.
– Я слыхала о шарльерах с такими штуками, – сообщила Прозор. – Просто никогда не сталкивалась с ними и, если уж на то пошло, не встречала никого, кто бы сталкивался. Крысиные норы, так их называют.
– Повезло, что ты вспомнила об этом сейчас, а не на полпути к двери, – сказала Фура.
– Меня грохот заставил задуматься. Эти крысиные норы чаще всего оказываются сломанными. Штуковины, которые ездят по ним вокруг шарльера, где-то застревают намертво и блокируют туннель. Тогда приходится идти длинным путем, в обход.
– Но здесь все по-другому, – сказала Страмбли.
Мы все еще стояли в туннеле, и световой росток колыхался.
– И все-таки за семнадцать минут можно успеть, – повторила Фура.
– На Мазариле, – заговорила я, – когда поезда прибывали на станцию Инсер, они создавали большой ветер впереди себя. Двигался мусор, трепетали газеты и подолы платьев, дамы хватались за шляпки, и только потом можно было ощутить сильный поток теплой дыхали, с которым приближался поезд. И это не учитывая звук. Но здесь ничего подобного не будет. Никаких предупреждений, потому что в этом туннеле дыхали нет. Ни ветерка, ни мусора. Ни звука, если не считать грохот. Эта штука просто выскочит из-за поворота, и мы увидим ее слишком поздно.
– Никогда не считала тебя самой осторожной из нас.
– Если бы мы вовремя вспомнили об осторожности, – ответила я сестре, – я бы и на миллион лиг не приблизилась к шарльеру. Но теперь, когда мы здесь, очень хочется остаться в живых, пока есть выбор.
Фура хмыкнула, явно разочаровавшись во мне, но моя точка зрения возобладала: мы протиснулись обратно в примыкающий наклонный коридор, а потом высунули оттуда головы в туннель.
– Мы даже не знаем, куда смотреть, – пожаловалась Страмбли.
– Подбрось пистоль, – предложила Фура.
– Хочу увидеть, в чем дело, – настаивала Страмбли.
И я прекрасно ее понимала. Все, что происходило в шарльере – во всяком случае, все, что удавалось пережить, – становилось полезным опытом, и полезность удваивалась, когда вы сталкивались с чем-то не совсем обычным. Это было более чем полезно: это было выгодно. Для начала можно продать информацию другим экипажам, но даже если решишь этого не делать, всегда будешь помнить, что видел или совершал, и это не навредит твоей репутации.
– Разделимся, – предложила я, улыбнувшись Страмбли. – Мы с Прозор смотрим налево, Фура и Страмбли – направо. Когда кто-то из нас что-то скажет, остальные смогут посмотреть куда надо. Но вертите головой попроворнее. Если эта штука огибает окружность шарльера за… Сколько ты сказала, Прозор?
– Тридцать восемь минут. Из которых осталось одиннадцать.
– Значит, она движется не прогулочным шагом. Думаю, скорость примерно как у поезда.
За те минуты, что нам оставались, сказано было немногое. Прозор продолжала обратный отсчет, сообщая нам, когда срок укоротился до двух минут, до одной минуты, до тридцати секунд, до пятнадцати… А затем мы – кажется, все вместе – перестали дышать. Двое глазели в одну сторону, двое – в другую.
Мы с Прозор увидели его первыми.
Я представляла себе что-то вроде поезда с плоской мордой или гладкого поршня, заполняющего туннель от края до края, сверху донизу. Как выяснилось, мои догадки были от реальности дальше некуда. Грохочущая штуковина оказалась просто гигантским шаром, покрытым неровными металлическими пятнами. Он был восьмидесяти пядей в диаметре – величественный старинный особняк с Джонсери-роуд поместился бы в нем с запасом.
Я невольно подумала о том, что такая громадина должна в конце концов замедлиться. Возможно, внутри шарльера и не было никакого давления, но шар знай себе катился по коридору, боками царапая стены. Его поверхность была грубой на вид, а не отшлифованной, как у шарика из подшипника. Если следовать всем правилам и закономерностям, когда-то он должен был остановиться. Но что-то явно заставляло его двигаться, какая-то особенность шара или коридора, хитрая сила, компенсирующая ту крошечную долю импульса, которую он должен был терять с каждым оборотом вокруг шарльера.
Мне это совсем не нравилось.
Мы увидели, как он ударился о парящий световой росток и продолжил катиться вперед. Шар должен был раздавить росток, оставив от него только воспоминания, но в следующий миг мы его увидели – прилипшее к круглой поверхности светящееся пятно. После очередного оборота шара оно побледнело, а потом и вовсе исчезло без следа. Шар так или иначе прокатился мимо нас по пологой дуге и исчез во тьме туннеля, которая теперь, без ростка, сделалась гуще.
Прозор запустила таймер.
– Тридцать восемь минут до возвращения, – сказала она, выглянув из примыкающего коридора в туннель.
– А шар точно единственный? – спросила Страмбли.
– Другого нет, – подтвердила Прозор.
– Что, если он ускорится, как только мы окажемся в туннеле?
– Этого не случится, Страм. Пусть я и не видела такие шары раньше, но есть правила, по которым они играют. Они не ускоряются.
Прозор пыталась успокоить Страмбли. В последнее время такое случалось частенько. Было бы несправедливо назвать Страмбли трусихой – все-таки в свою предыдущую команду она записалась в качестве открывателя, – но она оказывалась наименее устойчивой из нас, когда события хоть чуть-чуть отклонялись от плана. Это, в свою очередь, заставляло нас нервничать, а нервные люди совершают ошибки.
Прозор не нуждалась в напоминаниях на этот счет.
– Страм, – настойчиво продолжала она, – не спорю, поиски топлива в таком месте – странное занятие. Но это всего лишь шарльер. Ходы здесь выкопали другие разумники, по причинам, которые мы не можем обсуждать. Тут есть вещи, непостижимые для нас. Но это не значит, что шарльер испытывает личный интерес к тебе, ко мне, к любой из нас. Все, что есть умного в нем, все, что могло бы реагировать на нас, приспосабливаться к нашему присутствию, пытаться нас обмануть, – все это давным-давно износилось, сломалось. Остались лишь тупые штуковины вроде этого грохочущего шара, и я готова поспорить на мешок пистолей, что он не знает о нашем присутствии, а если бы и знал, не смог бы изменить свое поведение. Ставлю второй мешок пистолей: если мы вернемся через миллион лет, он так и будет кататься по шарльеру, тратя тридцать восемь минут на оборот.
– Я не испугалась, – сказала Страмбли чуть обиженно.
– А если бы и испугалась, я бы не стала тебя осуждать, – заверила ее Прозор. – Страх помогает. Но надо чуять, когда можно доверять шарльеру.
Страмбли не поддалась на уговоры потратить еще один световой росток, так что пришлось обойтись нашлемными фонарями, чьи лучи прыгали вверх-вниз, пока мы тащились по туннелю. Нам потребовалось пятнадцать минут, чтобы добраться до другой двери, – меньше, чем рассчитывала Прозор. И все это время сигнал локализатора становился сильнее и настойчивее.
Вторая дверь была расположена на той же стороне туннеля, что и первая, но вместо того, чтобы вести в коридор, забирающийся вверх, она открывалась на другую нисходящую шахту. Однако спуск был не настолько крутым, чтобы стать препятствием, и вскоре наши фонари начали выхватывать впереди признаки еще одного обширного пространства. Шахта выровнялась, и мы вошли в другой дверной проем.
Там-то и нашлось топливо. Мы прошли всего несколько шагов, прежде чем наши фонари высветили ребристый корпус бочки, затем еще одной и еще; каждая представляла собой окрашенный металлический барабан высотой с человека, с клапанами и датчиками снаружи. Они были поставлены друг на друга, в штабеля от трех до пяти штук. Это было сделано второпях, ни одна бочка не была выровнена с соседними, – казалось, высокие штабели можно без особых усилий повалить. Мы обошли штабели по кругу, затем осторожно протиснулись между ними, почти не разговаривая.
Мы все пришли к одной и той же мысли: события приняли непростой оборот.
– Их Рэк в таком виде оставил? – спросила Фура.
– Нет, – ответила Прозор. – В этом не было необходимости.
Большая часть помещения была пуста, лишь в середине высились башни из бочек, как своего рода скульптуры или элементы какого-нибудь святилища. В альковах, предназначенных для статуй, лежали кучи обломков, из которых торчали ступни или голени; пара темных дверей вела в более глубокие части Грохотуна.
– Нам придется вернуться с серьезным снаряжением, – покорно сказала Страмбли. – Веревки, талевые блоки, силовые лебедки, гидравлика. Если не это окно, то следующее.
– Мы за топливом пришли, – отрезала Фура. – И мы его забираем. Потребуется не один и не два толчка, чтобы перевернуть бочки, верно? Особенно если учесть, что здесь нет атмосферы?
Прозор поскребла перчаткой боковину шлема и запрокинула голову, рассматривая один из штабелей.
– Все зависит от того, что ты подразумеваешь под толчком, детка.
– Мы рискнем, – сказала Фура, как будто все было уже решено. – Мускульной силы не хватит, чтобы разобрать один из этих штабелей, так что придется просто опрокинуть какой-нибудь, скрестив пальцы.
– Я бы не ограничилась пальцами рук, – заметила Прозор.
Фура провела металлической рукой по штабелю в три бочки и дотянулась до средней, надавила на нее достаточно сильно, чтобы та слегка покачнулась, и верхняя бочка закачалась еще сильнее.
– Бочки и так помятые – думаю, выдержат еще несколько ударов. – Отступив назад и уперев руки в бока, она смотрела на штабель, пока тот не перестал раскачиваться. – Этот подойдет. Верхняя бочка только и ждет возможности упасть, и ставлю пистоль на то, что она откатится от остальных.
Какие бы дурные предчувствия у меня ни были, а их оказалось несколько, пришлось признать, что особого выбора нет. Поэтому я присоединилась к сестре, и мы изо всех сил налегли на штабель, раз за разом толкая его среднюю бочку, как ребенка на качелях. Каждый толчок усиливал колебания, которые передались верхней бочке, и она тоже зашаталась.
Все эти действия не сопровождались различимыми звуками, но я представляла себе скрипы и стоны, нарастающие по мере того, как наши усилия делали штабель все менее устойчивым. Верхняя бочка теперь раскачивалась сильнее, чем средняя, потому что сверху ее ничего не утяжеляло, и мне все время казалось, что она вот-вот свалится нам на голову.
Безукоризненно выбрав момент, Фура шагнула в сторону от качающегося штабеля. Бочка перевернулась и ударилась об пол ободком – получила вмятину, но не лопнула. Подпрыгнула еще раз, на половину высоты, с которой упала, и откатилась от остальных бочек и от нас.
– Следующая! – Не дожидаясь, когда остановится бывшая верхняя бочка, Фура принялась снова раскачивать бывшую среднюю.
Что ж, при данных обстоятельствах – неплохая добыча. Нет никакой надежды за оставшееся время дотащить больше трех бочек до верхнего помещения.
– Вот, – сказала Прозор, поднеся локализатор к одной из бочек в штабеле. – Та самая. Рэк ее вскрыл, приварил перегородку – получился маленький отсек – и спрятал в нем передатчик. Умная штучка. Работает от миниатюрного теплового двигателя – просто подкачивается горючее, когда надо, совсем по чуть-чуть.
– Хитроумный старина Рэк. – Чувствуя одновременно гордость и печаль, я подумала, что с Фурой должно происходить нечто похожее.
Мы подвели итоги. У нас еще три с половиной часа до момента, когда придется покинуть шарльер. Но как быть с большим катящимся шаром? Он должен вернуться через четыре минуты, и у нас нет никакой надежды добраться до дальнего дверного проема раньше.
– Можно рвануть на старте, – сказала Фура. – Покатим бочки вверх по склону, одну за другой, а про шар пока забудем.
Даже помятая бочка катилась достаточно хорошо, но по склону ее пришлось толкать втроем, и нам бы не помешал еще один помощник. Впрочем, трое – максимальное количество людей, которые могли двигаться плечом к плечу, не мешая друг другу. Поэтому, пока Фура, Прозор и я пыхтели от натуги, Страмбли по нашему поручению отправилась на вершину склона, чтобы наблюдать за большим туннелем. Мы действовали осторожно, зная, что достаточно малейшей оплошки, и бочка покатится назад.
Эта шахта была короче первой, и за четыре минуты мы почти добрались до верха. Страмбли ждала нас, держась за дверной проем, то выглядывая в туннель, то пряча голову, как нервная курица.
– Вот он, – сказала она.
Гул нарастал. Мы положили бочку на ровный пол в верхней части шахты, и я разжала руки, лишь когда поняла, что это безопасно. Шар промчался мимо, грохот пробрал нас до костей. Я поспешила заглянуть в туннель и увидела огромный объект, который катился прочь. И пожалела об этом, когда луч фонаря высветил корявый рисунок на поверхности шара, напоминающий материки на глобусе. Я увидела его мельком, но отчетливее, чем в первый раз.
Узоры были отпечатками. Тем, что осталось от предметов, на которые шар наехал и раздавил, как световой росток Страмбли. Не просто раздавил, а вобрал в себя – их останки прилипали к нему, когда он прокатывался. И эти узоры не были бесформенными, как мне показалось вначале. На шаре отпечатались тела, руки, ноги и головы – чудовищно расплющенные, но безошибочно узнаваемые, стоило лишь понять, на что ты смотришь. Не все очертания принадлежали обезьянам.
Другие разумники, совсем не похожие на нас, оказались впечатанными в этот шар.
– Проз, ты говорила, что такие шары обычно застревают намертво в туннелях, – сказала я. – Кажется, теперь я понимаю.
– Правда, детка?
– Это потому, что они все растут, да? Каждый раз, когда накатываются на того, кто не успевает добраться до нужной двери.
– Не думала, что тебя заинтересуют детали.
– Слишком много времени, слишком много мертвых разумников, – произнесла Страмбли со страхом в голосе.
Грохот стих. Шар убежал на следующий круг, целеустремленный, как слюнявые, безумноглазые борзые в гонках на Джонсери-Филд.
– Ладно. – Я отбросила мысли о раздавленных беднягах и кивнула на бочки. – Давайте переправим их к другой двери. Если сможем катить, это займет не больше времени, чем в прошлый раз.
– Нет, сначала поднимем сюда еще две бочки, вчетвером, – сказала Фура. – А потом поразмыслим над тем, как катить их всю оставшуюся дорогу.
Мы предоставили Страмбли выбор между охраной единственной бочки с горючим или возвращением, и после некоторого раздумья она решила, что лучше идти с нами. Пока Прозор следила за хронометром, мы спустились в нижний зал и покатили вторую бочку по наклонному коридору. На этот раз было труднее, мне в глаза затекали соленые капли. Судя по показаниям датчиков, в этой бочке было ровно столько же горючего, сколько и в предыдущей, но мы устали сильнее, ведь наши скафандры не предлагали никакой механической помощи.
Я споткнулась на полпути, и мои пальцы оторвались от бочки. Фура и Прозор едва успели остановить ее.
– Устала? – спросила Фура, тяжело дыша.
– Было бы чудом, если бы мы не устали, – сказала Прозор. – Не повредит передохнуть минутку.
Страмбли шла в нескольких шагах впереди нас, заглядывала поверх наших голов в ту часть коридора, что вела в зал с горючим. Ее теперь не было видно – за пределами досягаемости наших фонарей простиралась тьма.
Вдруг Страмбли издала шипящий звук, словно спящий, готовый захрапеть.
– Ффф…
И я поняла, что она пытается позвать мою сестру по имени.
Прозор извернулась, как только могла, не отпуская бочку. Посмотрела в ту часть коридора, откуда мы пришли.
– Привет, разумник, – сказала она.
Кто-то шел из темноты, шаркая по коридору позади нас. Нечто темное во мраке поначалу озадачивало, но двух-трех взглядов хватило, чтобы распознать очертания. Ботинок, колено, нагрудный рюкзак, шланги, рука в перчатке, протянутая к нам. Постепенно наши фонари освещали его все лучше, выхватывая детали снаряжения – более старого, чем наше, хотя скафандр целиком выглядел таким же несообразным и пестрым. Шлем – мы видели только его макушку, потому что незнакомец шел, опустив голову, – был весь в струпьях ржавчины, словно веками лежал под водой.
Космоплаватель приближался по коридору так, словно с одной стороны его скафандр был жестче, чем с другой, вынуждая перемещаться боком, и что-то заставляло его сгибаться, как от смеха или спазмов в животе.
Кажется, именно тогда у меня возникло пугающее предчувствие, но оно было слабым и нарастало медленно. Поначалу я с облегчением подумала, что вор – а кто еще это мог быть? – такой же взломщик шарльеров, как и мы. Оставалось еще несколько вопросов; например, сколько времени этот человек находился в шарльере и как ему удалось не порвать оставленные Рэком нити. Я решила, что все это в конце концов прояснится.
Мы столкнулись не с роботом, не с пришельцем, не с призрачником и не кем-то еще из существ, которые, по слухам, обитали в шарльерах.
– Эй, разумник, ты бы постоял, передохнул, – обратилась к незнакомцу Прозор. – Мы можем отлично поболтать, не тычась друг в друга носами.
– Дай самострел, – велела Фура.
Страмбли извлекла арбалет из крепления на спине скафандра Фуры. Оружие было уже взведено, как и предпочитала та.
Одной рукой держа бочку, Фура другой взяла арбалет и направила вдоль коридора. Незнакомец выпрямился – немного, ровно настолько, чтобы мы смогли увидеть лицо через изгиб забрала.
И тут на смену моему дурному предчувствию пришел леденящий ужас.

Глава 3

Мы почти одновременно поняли две вещи. Во-первых, на лицевом щитке не было стекла, так что незнакомец не мог дышать. Во-вторых… Пожалуй, невозможность дышать была меньшей из его проблем. Куда важнее было отсутствие кожи.
Ни кожи, ни мускулов, ничего. Голый череп с черными пещерами глазниц. Две носовые щели и ухмыляющийся рот. Челюсть висит на нескольких клочках хряща.
Фура выстрелила из арбалета. Болт попал прямо в нагрудный ранец, и, возможно, это было самое лучшее место для прицеливания, когда имеешь дело с живым разумником. В нашем случае я сомневалась, будет ли толк. Сама я метила бы в открытое забрало, чтобы разбить череп, как глиняную посудину.
И все же выстрел возымел действие. Из ранца вылетел сноп трескучих искр, затем повалил черный дым, и незнакомец упал на колени, вытянув перед собой руки, как истовый богомолец, а затем рухнул ничком.
Он лежал неподвижно, распростершись на наклонном полу. Черный дым все еще выходил из-под тела, клубясь, и посверкивали искры, но не было никаких признаков движения.
– Я всякой хрени навидалась на своем веку, – тихо проговорила Страмбли. – Но ничто из увиденного мною не стоило и десятой доли этого безобразия.
– Выходит, жизнь у тебя была спокойная, – сказала Прозор.
Фура медленно подошла к распростертому незнакомцу, на ходу перезаряжая арбалет. Когда она пнула шлем, тело дернулось, но никакой другой реакции не последовало.
Фура посмотрела на Прозор:
– Полагаю, у тебя есть версия на этот счет?
Прозор тоже подошла к лежащему. Присела на корточки, насколько это было возможно в скафандре, подцепила шлем за край разбитого лицевого щитка и подняла повыше, чтобы рассмотреть череп. Наклонилась и заглянула в пустые глазницы.
– Мм, – протянула она, как врач, намеревающийся сообщить больному плохую новость.
– Что? – спросила я.
– Этот разумник – мигальная башка. Точнее, был ею.
Я достаточно долго прожила рядом с Прозор, чтобы как следует обучиться жаргону космоплавателей, но это выражение слышала впервые. Однако, поскольку мне было известно, что такое «мигальный», я рискнула сделать обоснованное предположение:
– Это как-то связано с начинкой черепов?
За решеткой лицевого щитка было видно, что Прозор кивнула.
– Бывает так, что команды становятся жадными или ленивыми, или у них просто не получается найти чтеца костей под стать черепу. И тогда они зачерпывают мигальное вещество из черепа пришельца и засовывают в собственный котелок – избавляются, так сказать, от посредника.
– Но как… и зачем… они это делают? – спросила я.
– «Как» – простой вопрос, – сказала Прозор. – Вы, девочки, видели Нейронный переулок. Такие места есть по всему Собранию, и нет услуги, которую там не предложат за подходящую цену. В голове просверливают дырочки, этакие миниатюрные шахтные стволы, и помещают мигальное вещество в серое, на разную глубину. Дырочки заделывают, мигалка пускает корни.
– Хорошо… А как быть с «зачем»?
– Время от времени это дает разумнику возможность разговаривать с костями – и не только – без дополнительной аппаратуры. – Прозор выпустила шлем, упавший в исходное положение, и встала. – Но как правило, за такое приходится платить. Иногда мигальное вещество обретает собственную волю. Принимается делать, чего не следует. Например, перешептывается со скафандрами, особенно с умными, имеющими разные причиндалы. Это приводит к своего рода уговору со скафандром, выгодным для обеих сторон.
– А разумник? – спросила я.
– Третий лишний. Не нужен ни мигальному веществу, ни скафандру. Обычно все завершается именно так. – Прозор пнула шлем сильнее, чем Фура до нее.
– Может, нам прихватить скафандр и труп? – спросила Фура, возвращая на место арбалет.
– Да пусть гниет, – ответила Прозор. – Тут нет ничего такого, что нельзя найти где-нибудь еще.
– Как думаешь, зачем мигальной башке понадобилось наше топливо? – поинтересовалась я.
– Этот скафандр может работать от топлива так же, как и передатчик Рэка, – сказала Прозор. – Судя по тому, что мне известно о мигальных башках, он, возможно, собирался заманить нас сюда, вглубь шарльера.
– Какая от нас польза мешку костей? – спросила Страмбли.
– Никакой, детка. Другое дело – наши скафандры, снаряжение. Вещи изнашиваются, ломаются, особенно здесь, внизу. Мигальной башке всегда пригодятся запчасти, чтобы поддерживать себя в рабочем состоянии.
– Ты к тому, что он собирался нас пожрать? – сказала Фура.
– Хорошо, что он здесь был только один, – радостно произнесла Страмбли.
– Я как раз к этому и подхожу, – продолжала Прозор. – Какова вероятность, что одна мигальная башка сумела штабелировать все наше топливо?
– Пусть высылают подкрепление, – сказала Фура. – Раз с ними так легко расправиться, у нас найдется еще несколько арбалетных болтов. Давайте закатим эту бочку наверх.
Оставив искрящееся и дымящееся существо там, где оно упало, мы продолжили путь по восходящему коридору. Отдых пошел на пользу мышцам, но не только он вынуждал нас спешить. Мне казалось, лишняя пара рук катит бочку вместе с нами, помогая добраться до верха. Темнота осталась за спиной, и это меня вполне устраивало.
Последний «пых», последний толчок – и мы останавливаем бочку рядом с первой.
– Сколько времени до возвращения шара? – спросила Фура, даже не переведя дух.
– Восемнадцать минут, – ответила Прозор.
Значит, с учетом заминки из-за мигальной башки, нам понадобилось двадцать минут, чтобы достать вторую бочку и закатить наверх. У меня не было причин сомневаться в ее словах, но мне показалось, что все длилось вдвое дольше.
– Если двинемся прямо сейчас, успеем добраться до дальней двери, – сказала я, вспомнив, что в первый раз это заняло у нас пятнадцать минут. – Можно толкать обе бочки одновременно, на ровной поверхности, они не слишком нас задержат.
– А третья? – спросила Фура.
– Забудь про третью. – Я посмотрела в ее глаза, обрамленные светлячковыми полосами, и вложила в голос столько властности, сколько осмелилась. – Две лучше, чем ничего. Мы ведь не хотим иметь дело с другими такими существами.
– Я туда не вернусь. – У Страмбли вздрогнуло лицо за щитком. – Даже за все пистоли во всех банках всего Собрания.
– Пока мы тут треплемся, – сказала Прозор, – шар катится к нам. Осталось около семнадцати минут. Мы можем успеть, но уже с трудом. Зависит от того, как сильно вы хотите рискнуть.
Фура оглядела нас по очереди, и я поняла по ее глазам: дело не только в оставшихся минутах и секундах, но и в лояльности и лидерстве, а еще в том, как далеко она может сейчас зайти, учитывая, что никто из нас не подписался под каким-нибудь договором, признающим ее за главную.
– Ладно, будем выкручиваться с тем, что есть. Но в этот раз не станем заигрывать с шаром.
– Я могу пойти вперед, – вызвалась Страмбли. – Проверю, свободен ли путь.
– Катить топливо придется вчетвером, – отрезала Фура. – Так что будем держаться вместе. – Она снова взялась за арбалет, готовая пустить его в ход, если увидит кого-нибудь, ковыляющего по туннелю. – Расскажи сказку, Проз. У тебя всегда наготове какая-нибудь история.
– Не сегодня, – сказала Прозор, отстегивая свой арбалет.
Мы со Страмбли сделали то же самое.

* * *

– Пять минут, – объявила Прозор, и я невольно набрала воздуха в легкие, словно на низком старте. Я прикоснулась к каменному телу шарльера, пытаясь почувствовать слабый, но нарастающий рокот шара, предвещающий его появление. Но ничего не ощутила, и не стоило на это рассчитывать.
Следующие несколько минут я размышляла над тем, что мы планируем делать после Грохотуна, если все-таки удастся добыть из него больше топлива. До сих пор после захвата «Мстительницы» мы довольствовались тем, что держались в границах Собрания, не покидали теней и вообще не делали ничего, что могло бы привлечь внимание. Но мы не могли продолжать в том же духе бесконечно. Мы не были преступниками – по крайней мере, не считали себя таковыми.
Потом мои мысли вернулись к Сурт, к парусной вспышке, которую она якобы видела из обзорной рубки, и к закономерному предположению, что нас преследует другой корабль.
Я знала: важно не то, что мы думаем о себе сами, но то, что о нас думают другие.
– Три минуты, – сказала Прозор.
Я снова не удержалась и коснулась стены, и на этот раз что-то произошло.
– Я чувствую.
– Сомневаюсь, детка. Он еще далеко.
– Я ничего не выдумываю.
Фура посмотрела на меня и коснулась стены металлической рукой. Поначалу эта конечность была гораздо более неуклюжей, чем настоящая, и почти лишенная чувствительности. Но со временем протез приноровился к телу, и теперь, по словам Фуры, она могла улавливать через него вибрации, которые оставались неощутимыми для другой руки, особенно если та была в перчатке.
– Адрана права, – сказала Фура. – Что-то движется. Только я не думаю, что это…
– Вот что это, – проговорила Страмбли достаточно спокойно.
Шаркающие шаги звучали все явственней. Казалось, не то баррикада, не то поршень приближается по коридору к освещенной нашими фонарями зоне.
Они шли, ковыляя и спотыкаясь, стукаясь о стены. Мигальные башки, все до единой, – но среди них не нашлось бы двух одинаковых. У некоторых не хватало конечности или ее части, а были и такие, у кого кости висели там, где скафандр разорвало, – болтались на хрящах, как маятники. Этих монстров объединяло лишь то, что у большинства сохранился череп, пусть и не целиком. Головы качались вверх-вниз в том, что осталось от шлемов, и я видела мигальную начинку в глазницах, миленькие такие переливы цвета, неуместные в столь жуткой обстановке. Кому-то недоставало челюсти, у других черепа были пробиты или полностью отсутствовали выше глазниц, так что мигальная начинка была гораздо заметнее.
Монстров было так много и их так много втиснулось в туннель позади тех, кто плелся впереди, что мы были бы мертвы, найдись у них хоть какое-нибудь оружие в достаточном количестве. В этом смысле нам повезло. Если у этих созданий и существовал какой-нибудь план, он заключался в том, чтобы задавить нас числом, а потом растерзать, как падаль.
Мы застыли на несколько секунд. Страх сыграл в этом свою роль, но еще была нерешительность.
Фура преодолела паралич. Она всадила арбалетный болт в середину надвигающейся массы и перезарядила оружие, и Прозор последовала ее примеру. Присоединились и мы со Страмбли. Мы просто целились, стреляли, перезаряжали. У нас не было никакой стратегии, да к тому же скафандры и части тел перед нами представляли собой такую мешанину, что искать слабые места для сосредоточенного обстрела было совершенно бесполезно. Черепа были очевидной мишенью, но всадить болт под забрало совсем не просто. И все же мы старались изо всех сил, целясь в тех, у кого от шлема почти ничего не осталось, а из них предпочитали тех, у кого череп были уже наполовину разбит. Когда болт попадал, мигальное вещество взрывалось бесшумным фейерверком, и монстр падал, поскольку скафандр лишался управления.
Но масса кошмарных созданий продолжала свое продвижение, и хотя мы наносили некоторый урон, они все равно могли вскоре выпихнуть нас в главный туннель. Теперь некоторые испускали черный дым, как тот, самый первый монстр, отчего целиться стало еще труднее.
– Страмбли, – сказала я, – помоги мне с этим.
Я сделала последний выстрел и бросила арбалет. Подскочила к бочке, которую мы, обливаясь потом, затащили на верх наклонного коридора, и покатила ее обратно к краю, а Страмбли присоединилась, как только поняла мое намерение.
– Нет! – крикнула Фура, сообразив, что я задумала. – Нам нужно это топливо!
– Неправильно, – ответила я со всей возможной терпеливостью. – Нам нужно продержаться достаточно долго, чтобы использовать оставшуюся бочку.
Прежде чем Фура успела возразить, я в последний раз толкнула бочку, а уже инерция перевалила ее через край. Мы со Страмбли отступили, и бочка покатилась к мигальным башкам. Я схватила с пола арбалет и вложила в него болт как раз в тот момент, когда бочка врезалась в наших противников.
Она прошла сквозь них, как шар сквозь кегли. Первая волна приняла на себя наиболее сильный удар, от которого монстры взрывались; металл, кости и мигалка вылетали из дыма. Я увидела, как бочка с грохотом пронеслась через вторую и третью волны, которые шли вплотную за авангардом, и эффект был столь же разрушительным.
Но это не остановило противника, да я на такое и не рассчитывала. Мигальные башки, получившие наименьшие повреждения, пробивались сквозь останки своих товарищей, распихивая их в стороны или подбирая куски, чтобы использовать в качестве дубинок. Но мы замедлили натиск, и теперь было легче выбивать оставшихся, тщательно целясь в забрала, суставы и другие важные элементы скафандра.
Полторы минуты из трех, о которых говорила Прозор, как будто растянулись, но я чувствовала, что мы склонили чашу весов в нашу пользу. И когда шар с громом пронесся за несколько секунд по главному туннелю, я убедилась, что мы приняли правильное решение. Теперь у нас тридцать восемь минут, чтобы добраться до дальней двери.
Здравый смысл предлагал отказаться от последней бочки или отправить ее навстречу мигальным башкам в качестве второго подарка. Но я заставила себя прислушаться к мнению Фуры. Мы можем достаточно легко выкатить бочку из коридора, так что глупо было бы истратить этот ресурс сейчас.
Итак, мы вывалились в главный туннель. Прозор и я развернули бочку на девяносто градусов, а потом катили, пока поспевать за ней не стало труднее, чем толкать.
Страмбли и Фура тем временем прикрывали нас с тыла. Врагов стало существенно меньше, но они не прекратили атаку. Картина позади выглядела жалко: ковыляя, волоча ноги, монстры выбирались в главный туннель. Их осталось двадцать или тридцать – нелегко было понять, где кончается одна мигальная башка и начинается другая.
Казалось, мы могли бы оторваться от этих калек без труда, но странность заключалась в том, что чем сильнее они были изувечены, тем быстрее перемещались. Да, они плелись или ползли – но в таком темпе, что нам ни разу не удалось перевести дух. Одна мигальная башка представляла собой всего лишь верхнюю половину скафандра, а ниже пояса – ничего, кроме тазовых костей и обломков ног. Другой монстр – несколько ног, соединенных бедрами, и не видать ни черепа, ни мозга, как бы странно это ни звучало. Третий состоял из шлема, плеча и большей части руки, и двигался судорожными конвульсиями, словно змея, которую снова и снова бьют электрошоком. О том, что эта тварь собиралась сделать с кем-нибудь из нас, если бы догнала, не стоило и думать.
Нам потребовалось двенадцать минут, чтобы добраться до второй двери, – на три минуты меньше, чем на путь в другую сторону. В ботинках хлюпал пот, дыхание напоминало скрежет пилы. Мы ушли достаточно далеко от монстров, чтобы они затерялись в темноте, но все знали, что существа все еще ковыляют позади нас, судорожно подергиваясь. Эта волна сломанных скафандров и изувеченных трупов не собиралась отступать только потому, что мы ускользнули из зоны досягаемости того, что заменяло им зрение.
Как бы ни были мы измучены, наш труд еще не завершился. Все еще предстояло прокатить бочку вверх по двум наклонным коридорам, постоянно думая о приближающихся мигальных башках. И к тому моменту, когда мы добрались до промежуточного зала, где Прозор рассчитывала найти топливный склад Ракамора, силы в моих руках осталось не больше, чем в веточках, которые цепляются за чью-нибудь одежду. Радовала лишь мысль о том, что если трупы появятся в зоне видимости наших фонарей, то мы сможем их расплющить последней бочкой.
Мы почти добрались до шлюза на поверхности, когда грохот раздался снова. Я предположила, что некоторые монстры оставались в главном туннеле и теперь шар пополнил свою коллекцию отпечатков. Мне подумалось, что твари должны были иметь какое-никакое представление о регулярности витков шара – в первую очередь для того, чтобы выкрасть топливо. Но теперь, решила я, ими движет безмозглая всепоглощающая страсть, вынуждая забыть о последствиях.
Я была очень рада, что больше их не увижу.
Едва дыша от усталости, мы добрались до катера с одной-единственной бочкой топлива, и никому из нас не хотелось задерживаться на этом шарльере. Прозор не стала натягивать нить поперек входа, а Фура запустила ракетные двигатели чуть ли не до того, как уселась в свое кресло. Остальные схватились за поручни, когда катер уже начал подниматься.
– Все прошло хорошо, – проговорила я, как только мы оказались в свободном пространстве и Грохотун исчез, как воспоминание о сне, который начался хорошо, а потом превратился в кошмар. – Уверена, в истории Собрания не было ни одного плана, который прошел бы так же гладко.
– Все правильно, – сказала Прозор, снимая шлем и придавая прическе обычный вид: пряди топорщились во все стороны, как шипы. – Вчетвером вошли, вчетвером вышли. Не погибли и получили немного больше по сравнению с тем, что имели раньше.
– Одна бочка, – проворчала Фура, отворачиваясь от пульта, пока Страмбли помогала ослабить манжету на ее правой руке. – Едва ли стоит топлива, которое мы сожгли, добираясь сюда. Но мы еще вернемся, когда будет возможность. Дадим тварям порцию чего-нибудь жуткого и посмотрим, как им это понравится.
– Или можно просто поискать топливо где-нибудь в другом месте, – заметила я.
– А я-то думала, ты дорожишь памятью Рэка, – сказала Фура, выгибая плечо, чтобы вытащить правую руку из рукава скафандра. – Это была его собственность, а теперь она по праву принадлежит нам. Как ты можешь сидеть спокойно, зная, что нас обокрали?
– Все, что когда-либо выносили из шарльера, раньше было чужой собственностью, – возразила я.
– Это другое дело, – сказала Фура, стряхивая с себя остатки снаряжения. – Прошли миллионы лет. Теперь всем наплевать.
– Да уж, надейся, – хмыкнула я, за что получила от нее мрачный взгляд.
Вскоре челюсти стыковочного отсека раздвинулись; во тьме засияла красная ухмылка. Фура воспользовалась маневровыми двигателями, и мы вошли в «пасть» хвостом вперед; маленькая рыбка позволила более крупной себя проглотить. Мы заняли место в причальной люльке, и челюсти сомкнулись. Через несколько секунд за нашими окнами появились Сурт и Тиндуф в скафандрах. Они проверяли катер и заканчивали стыковку, чтобы мы смогли попасть на борт главного корабля, не надевая скафандры опять.
Нам потребовалось несколько минут, чтобы собрать снаряжение и проплыть через шлюз в камбуз главного корабля, который был соединен непосредственно со стыковочным отсеком и представлял собой единственное помещение, достаточно просторное для того, чтобы служить плацдармом для наших экспедиций, где мы могли собраться, чтобы все спланировать, или оценить добычу, или надеть-снять скафандры, не тыча локтями друг другу в лицо. Все равно было тесновато, так как обеденный стол занимал половину отсека, а еще имелись приборные консоли, стеллажи для оборудования и шкафчики для хранения, поэтому мы обычно переодевались в катере. Сурт и Тиндуф уже вышли из стыковочного отсека, сняв шлемы и готовые приветствовать нас.
Судя по их взглядам, полным надежды, Фура не передала никаких сообщений.
– Вернись вы рысью, я бы мандражировал, – сказал Тиндуф. – Это бы значило, что кто-нить успел стырить топливо, и нет никакого резона канителиться, верно? Но вас не было прорву времени. Это ж недурственный признак – так мы решили, Сурт?
– А потом мы увидели их физиономии, – сказала Сурт, словно втыкая гарпун в воздушный шар его оптимизма. – Спроси себя, Тиндуф, они похожи на счастливую команду?
– Сурт, ты ведь кумекаешь – я в таком деле не лучший арбитр.
– По-моему, они совсем не выглядят довольными, Тиндуф, – нарочито доверительным тоном сообщила она. – Они выглядят так, словно прошли семь кругов ада.
– Ад – это мягко сказано, – начала Страмбли. – Мы такое видели…
– Топливо достали? – перебила Сурт, явно не в настроении выслушивать очередной длинный рассказ Страмбли.
Я отрицательно покачала головой:
– Немного. Меньше, чем надеялись. Оказалось, склад был не так уж хорошо защищен от воров, как себе представлял Рэк.
– До него добрались мигальные башки, – пояснила Страмбли и вздрогнула.
– Только вот мы обе знаем, что их не существует, – сказала Сурт. – И что бы это ни было…
– Это были мигальные башки, – перебила Прозор тоном, который пресекает любые дискуссии. – Я знаю. Я смотрела тварям прямо в лицо, прежде чем мы их расплющили бочкой с топливом. Двадцать, а то и тридцать ухмыляющихся дьяволов. Вероятно, еще сотни на нижних уровнях. Мы чудом выбрались.
– А что бы они сделали? – спросила Сурт.
– Ничего приятного, вот что, – ответила Прозор. – Радуйся хотя бы тому, что мы вернулись, причем не с пустыми руками. А теперь давайте все постараемся увеличить расстояние между нами и шарльером, пока кое-кто не решил вернуться за добавкой.
– Мне это кажется разумным, – сказала я. – В любом случае нет смысла здесь торчать, ведь окно вот-вот закроется.
– Они забрали то, что по праву принадлежало нам, – проговорила Фура, медленно сжимая и разжимая металлические пальцы. – Мне это не нравится.
– Того, что мы взяли, хватит с лихвой, – успокаивающе сказала Прозор. – Во всяком случае, Рэк всегда брал только одну-две бочку зараз.
Сурт сделала приглашающий жест в сторону камбузного стола, на чьей магнитной поверхности уже стояли кружки с крышками и миски, в одной из которых дымился горячий хлеб с маслом.
– Поешьте и выпейте эля, чтобы день не казался таким дурным. Мы с Тиндуфом вытащим бочку из катера и поставим паруса. Вы хорошо справились, вернулись с добычей. А мне, пожалуй, повезло, что я никогда не видела мигальную башку. Впрочем, я такую встречу и не планирую.
– Очень мудро, – улыбнулась я.
У Сурт был голодный вид: ввалившиеся щеки, запавшие глаза. И при первом знакомстве она могла произвести впечатление жестокой и даже подлой женщины. На самом деле она была доброй и очень хорошо разбиралась в машинах, так что со временем мы сильно сблизились.
– Сама тоже садись, – сказал ей Тиндуф. – С топливом я разберусь. Кликну, если понадобится чего-нить особенное.
– Оставьте мне хлеба, – велела Фура, удаляясь в сторону рубки управления. – Кому-то надо поработать.
Я подплыла к стулу, пристегнула к поясу свободно парящую пряжку, чтобы удержаться на месте. Перед тем как присоединиться к нам, Прозор отправилась в передний гальюн, а Страмбли по своему обыкновению рылась в шкафчике, искала соль. Не дожидаясь ее, Сурт протянула мне кусок хлеба; я впилась в него зубами и только теперь поняла, что зверски проголодалась. Хлеб слегка зачерствел, масло растаяло, но это было гораздо лучше, чем ничего.
Затем Сурт очень тихо сказала:
– Все повторилось, Адрана. Я видела вспышку, пока вы были внутри шарльера. Мы здесь не одни.

Глава 4

Обзорная рубка представляла собой небольшую камеру в виде пузыря, расположенную высоко на корме корабля. Она состояла в основном из стекла и имела единственный вход – дверь, которая казалась такой узкой, что через нее с трудом смог бы протиснуться даже очень тощий ребенок; но каким-то образом в рубку попадал и Тиндуф. После того как дверь задраивалась, всю рубку можно было выдвинуть из корпуса на «стебле», который работал от тех же гидравлических контуров, что и механизм управления парусами, хотя им можно было манипулировать вручную, с помощью насоса, расположенного в самой рубке. Будучи выдвинутой, обзорная рубка позволяла видеть бо́льшую часть неба, поскольку громада корабля не закрывала половину панорамы.
Сидя в одном из двух кресел перед скоплением окуляров, я воспользовалась красной лампочкой, чтобы прочесть последние записи в журнале наблюдений. В первый раз, когда Сурт увидела парусную вспышку, если это действительно была парусная вспышка, моя подруга изучала небо весьма небрежным образом. К тому времени, когда ей стало понятно возможное значение этой вспышки, телескоп уже повернулся на хорошо смазанных карданных шарнирах, и она понятия не имела, каким был угол наведения в соответствующий момент. Пока она сидела в соседнем кресле, я прочесала подозрительный участок, но не нашла ничего, что могло бы подтвердить или опровергнуть ее слова. Возможно, удивляться и не стоило: если это и впрямь парусная вспышка, она была чрезвычайно кратковременной.
Но Сурт снова увидела нечто подобное, и на этот раз она наблюдала и вела записи. Ее почерк все еще не восхищал аккуратностью, но она старательно вывела время и координаты, а также сделала похвально разборчивую приписку: «Вер. вспышка, длительность полсекунды или меньше, не повторялась». 
Сурт все еще испытывала трудности с чтением и письмом, но она совершенствовалась, и записи в журнале велись по установленному образцу. То есть надо было всего лишь подражать тому, что кто-то написал ранее.
По ее словам, это была уже вторая вспышка на одном и том же участке неба. Возможно, лучше бы этой информации остаться нашим общим секретом.
Когда лампа погасла, я позволила глазам привыкнуть к темноте, выбрала телескоп со средним увеличением и начала внимательно изучать тот участок неба, приблизительно наметив его границы. Это имело смысл: если действительно источник вспышки – другой корабль, то у него было время сдвинуться относительно неподвижных звезд, причем довольно далеко – при условии, что он находится близко к нам. Конечно, я очень надеялась, что он не близко, но должна была учесть такую возможность.
Я ничего не увидела. Но ни в первый, ни во второй раз у меня не возникло сомнений насчет Сурт.
Я снова просмотрела предыдущие записи, сделанные разным почерком. Больше никто ни о чем не сообщал с того момента, как мы вышли на орбиту Грохотуна, но это опять же не давало оснований думать, что «Мстительница» в безопасности. У вспышки могло быть иное происхождение, или же ее источник – корабль, чьи цели вполне невинны, по крайней мере в отношении нас.
Но, кладя руку на рычаг, который должен был вернуть обзорную рубку на корабль, я знала, что думаю по этому поводу.

* * *

– Адрана, – сказала моя сестра, сидя за своим столом – точнее, пристегнутая к столу, – и склонившись над дневником, в котором что-то писала при красном свете Паладина; голова робота была прикреплена к столешнице, словно замысловатая лампа, – очень рада, что ты пришла. Хотела кое-что показать – маленькую головоломку, которую раскопала в вещах Босы.
Я изучала ее секунду или две. Несмотря на то что Фура признала мое присутствие и высказалась дружелюбно, ее лицо все равно выглядело жестоким и сосредоточенным. Светлячок, который временами ярко сиял под кожей, теперь был приглушенным и даже почти невидимым в тускловатом свечении Паладина. Ее необузданная черная шевелюра развевалась вокруг головы в условиях почти невесомости – мы двигались под парусами, уходя от притяжения шарльера, – но если бы не эта деталь, я могла бы вообразить, что вижу свою младшую сестру погруженной в какие-нибудь детские мечты, требующие интенсивной, несообразной концентрации; а может, сочиняющей истории или раскрашивающей картинки.
Она заняла личные покои Босы. Это была каюта неправильной формы, расположенная рядом с главной рубкой управления, где мы работали с более крупными и сложными навигационными и коммуникационными устройствами. Оба эти помещения были, в свою очередь, доступны из камбуза, так как располагались над «пастью» стыковочного отсека. Итак, Фура проводила много часов за письменным столом Босы, окружив себя вещами бывшей пиратки, многие из которых были чрезвычайно загадочными.
Многочисленные контрольные цепи проходили через эту часть корабля, что делало ее наиболее удобным местом для установки Паладина. То, что осталось от него, было подключено к столу, который, в свою очередь, был подключен к навигационной системе, трещальнику, ионным излучателям, механизму управления парусами и батареям гаусс-пушек, – иными словами, на «Мстительнице» почти не было частей, которыми Паладин не мог управлять самостоятельно. Но Паладин был поврежден, и потребовалось много терпения, доброты и внимания, чтобы помочь ему заново изучить свои способности. Фура всегда любила его больше, чем я, хоть я и приложила немало усилий, чтобы изменить свои привычки, и теперь сожалела о былом презрении к нему. Вполне естественно, что она больше всех нас заботилась о роботе, помогала ему восстановить логические пути и приспособиться к огромному и громоздкому телу, которое он унаследовал.
Эти взаимоотношения – поначалу невинные и не вызывающие возражений – превратились в нечто официальное, когда Фура поселилась в этой каюте, как будто она и впрямь была нашим капитаном, назначенным должным образом.
– Сурт что-то видела, – сказала я.
Фура окунула перо в закрытую мембраной чернильницу.
– В обзорной рубке?
– Да. Сверкание, по продолжительности и яркости соответствующее парусной вспышке.
– Сурт хандрит, пытаясь найти свой родной мир. Думаю, она увидела блик от Собрания.
– Нет, – осторожно ответила я, чувствуя, что должна заступиться за Сурт. – Это случилось ближе к Пустоши, и Старое Солнце находилось за ее плечом, когда она нацелила телескоп. Я сверилась со Стеклянной Армиллой, а также с картами и альманахами. Нет таких миров или шарльеров, которые она могла бы спутать с источником вспышки.
– Будь здесь другой корабль, мы бы знали об этом. Услышали бы передачи по трещальнику и болтовню через черепа, увидели бы не одну парусную вспышку. Если бы Сурт заметила ее несколько раз, я бы поверила, но…
Я встряла:
– Это случилось не один раз.
Фура тотчас же впилась в меня взглядом:
– За одну вахту?
– Когда я увидела ее записи, на всякий случай прочесала тот участок. Кажется, я тоже что-то видела.
– Увидела – значит записала?
Я прибегла к лжи, чтобы защитить Сурт и убедить Фуру в серьезности ситуации. Но я не хотела ухудшить свое положение.
– Это была кратчайшая вспышка, не настолько яркая, чтобы упоминать о ней в журнале наблюдений. При других обстоятельствах я бы и вовсе не обратила внимания. Но более раннее наблюдение Сурт не позволяет просто так отмахнуться. Я склонна думать, что нас преследует другой корабль.
– Парусную вспышку очень трудно засечь, даже если предположить, что этот твой корабль-призрак реален. Однако в нужных условиях, с достаточным увеличением и темновой адаптацией, подобная вспышка может быть замечена на расстоянии в десять миллионов лиг – слишком далеко, чтобы представлять для нас хоть малейший интерес.
Для человека, который до прошлого года ни разу не покидал свой мир, моя сестра была склонна вести себя так, словно родилась и выросла на солнечном паруснике, накопив профессиональный опыт во всем, что касается навигации и космоплавания. Она уверенно говорила о сомнительных вещах, но стоило мне высказать столь же уверенное мнение, как Арафура принималась разбирать его по косточкам, качая головой с видом знатока.
– Или, – терпеливо возразила я, зная, что опыт у нас почти одинаковый, – другой корабль может быть гораздо ближе.
Она перевела взгляд на стеклянный шар – голову робота.
– Паладин, ты все понял, что сейчас сообщила Адрана?
– Да, – ответил он глубоким, полным достоинства голосом, который, как я теперь знала, принадлежал роботу, когда-то бывшему солдатом, а также другом и защитником людей, служившему своим хозяевам с преданностью и мужеством, а потом наказанному за преданность. – Я понимаю, что такое парусная вспышка. Когда один или несколько парусов отклоняются от общей массы из-за повреждения или саботажа, они могут превратиться в зеркало, выявляющее присутствие судна за пределами досягаемости обычных средств обнаружения.
– Не стоит даже упоминать о неумелом управлении кораблем, – заметила я.
– Разумеется, мисс Адрана. При обычных обстоятельствах это почти неизбежно – профессиональная опасность небесной навигации. Но капитан или парусный мастер, ищущие скрытности, сделают все возможное, чтобы не позволить парусной вспышке случиться на линии видимости другого судна.
– Паладин, – сказала Фура, – ты бы доложил, если бы кто-то поприветствовал нас или запеленговал в порядке обычной проверки?
– Я не обнаружил ничего похожего на сигнал подметалы, мисс Арафура, а наш собственный прибор работает на минимальной мощности. Мы также не перехватывали трещальных передач, закодированных или иных, которые могли бы предназначаться для другого судна в нашем районе.
– И мы, конечно, не вели никаких трещальных передач, если не считать коротковолновую связь во время походов в шарльеры, – сказала Фура. – И наши паруса не вспыхивают. Так что никакой корабль не смог бы нас обнаружить, даже если бы подозревал, что мы действуем в этом секторе.
– Еще есть шарльер, – произнес Паладин неуверенно, словно напоминать нам об этом было дурным тоном.
– Он всегда тут был, – возразила Фура.
– Но мы-то не были, – ответил робот. – Когда поле шарльера работало, он был самым ярким объектом в округе и мы вращались вокруг него. У вас есть координаты инцидентов с парусными вспышками, мисс Адрана?
– Да. Оба объекта находились примерно в ста шестидесяти шести градусах к востоку и двадцати двух к югу.
Свет в его голове вспыхнул от внезапного потока вычислений.
– Тогда, возможно, нас видели, когда мы проходили над поверхностью шарльера. Пусть у нас темные паруса, но они не невидимые, и даже с уменьшенной площадью парусов мы намного больше, чем шарльер. Есть еще один фактор. Если другой корабль внимательно следил за этим шарльером, он мог видеть шлейф ракетных двигателей нашего катера, когда тот улетал и прилетал.
Я поразмыслила над ответом робота и не упомянула о том, что первую вспышку Сурт увидела до того, как мы выслали катер.
– Ты хочешь сказать, что кто-то зациклился на этом шарльере не просто так?
– Если бы кто-то хотел найти корабль, работающий на границе Пустоши, было бы гораздо эффективнее следить за несколькими тщательно отобранными шарльерами, а не пытаться обыскать каждую кубическую лигу пустого пространства.
– Мне это не нравится, – покачала головой Фура. – Если какой-то корабль случайно наткнулся на нас в этом месте, я прокляну свое невезение, но смирюсь. Но, судя по тому, что говорит Паладин, это смахивает на какой-то продуманный план.
– Если оно и впрямь так, может, череп нам что-нибудь подскажет. Я знаю, в последнее время ты неохотно им пользуешься…
– И на то есть веские причины. Это наш единственный череп, и он поврежден. Я бы предпочла пользоваться им экономно, пока он еще работает. А еще может случиться так, что мы выдадим свое местоположение, пусть и непреднамеренно.
– Я знаю об опасности, но если мы не воспользуемся одним из наших основных ресурсов, с тем же успехом можем сами разбить череп вдребезги. – Я бросила на Фуру пронзительный взгляд. – Почему ты упорно отказываешься идти в комнату костей? Ты была так увлечена, когда мы были в команде Ракамора, – всегда старалась доказать, что превосходишь меня по способностям. Если кто-то из нас и должен проявлять сдержанность, так это я.
– Это не было соревнованием, – холодно заявила Фура. – И если я, как ты выразилась, проявляю сдержанность… Ты понятия не имеешь, каково это – носить в себе подобную штуку. – По мере того как ее настроение ухудшалось, доселе едва заметный светлячок сиял на коже все ярче. – Я могу – и буду – его контролировать. Но мне не надо, чтобы в моих снах раздавались вопли пришельческих призраков, потому что моя голова и так полна фантомов, с которыми нужно бороться. Разве ты не удовлетворена тем, что теперь эта роль принадлежит только тебе? Кораблю нужен лишь один чтец костей, не так ли? А ты у нас такая способная.
– Как ты и сказала, это не соревнование. – Но, желая представить дело в менее тревожном свете и не дать ее настроению еще сильнее ухудшиться, я прибавила: – Это была просто парусная вспышка, и есть другие вещи, которые могут вызвать подобное явление. Никто не засек нас и не попытался напасть. Сейчас мы выходим в открытый космос и скоро ляжем на курс. Скорее всего, больше не увидим никаких следов этого корабля.
– Уверена, что ты права, Адрана. – Она протянула руку через стол и сняла магнитное пресс-папье с обложки тяжелой книги, страницы которой были длиннее в ширину, чем в высоту. – Нет смысла зацикливаться на этом, во всяком случае, пока мы не получим больше информации. – Она посмотрела на меня с явным беспокойством. – Вижу, ты встревожена. Хочешь еще один повод, чтобы заморочиться?
К чему она клонит? Любопытство оказалось сильнее меня.
– Еще одна вещь Босы?
– Из ее имущества, да, хотя не думаю, что созданная с ее участием. – Сестра пододвинула ко мне книгу. – Она могла это найти, захватить на каком-нибудь корабле.
– Или в шарльере?
– Нет, это создано во время нынешнего Заселения, как ты сама увидишь, поэтому сомневаюсь, что подобное могли написать, потом спрятать в шарльере и опять найти, причем на протяжении последних веков.
Книга распахнулась на странице с закладкой. Обе страницы были из тех, что можно развернуть несколько раз, но в данный момент Фура направила мое внимание на правую, из более плотной кремовой бумаги, тогда как левая выглядела тонкой и прозрачной.
– Открой и скажи, что ты видишь.
Я приподняла бровь:
– Опять командуешь?
– Нет, хочу сделать тебе подарок, чтобы отвлечь от других проблем. – Она изучала меня все более пристально. – Неужели ты думаешь, что я настолько самонадеянная, чтобы обращаться с сестрой как с подчиненной? Это ведь я пришла за тобой, Адрана, – я буквально рисковала жизнью и конечностями ради твоего спасения. Стала бы я так поступать, если бы не любила тебя, как положено любить родную сестру?
– Конечно нет, – ответила я слегка обиженно и чуть-чуть раздраженно. – Я никогда не забуду, что ты для меня сделала.
«Да и шансов забыть не так уж много», – добавила про себя.
– Ладно. А теперь сделай то, о чем прошу: открой книгу.
Я подчинилась, стараясь не порвать жесткую бумагу, когда расправляла ее. Страница удлинилась в четыре раза, едва не убежала за край стола, и мне пришлось придавить ее пресс-папье, чтобы гармошка не сложилась опять. Я сразу же узнала открывшуюся картинку и изумилась: ну и что тут загадочного? Передо мной хронология Заселений, хорошо знакомая нам по длинной стене исторического зала в Мазариле. Известная любому разумнику из почти любого мира Собрания, потому что подобные музеи есть повсюду и тысячи книг в школах и библиотеках содержат одну и ту же схему.
Слева направо шла красная линия с большими и маленькими вертикальными черточками, отмечающими миллионы и сотни тысяч лет. На этой линии через неравные промежутки времени, как последние сломанные столбы прогнившей изгороди, поднимались тринадцать Заселений – тринадцать случившихся после Раскола циклов, когда люди расселялись по Собранию и основывали цивилизацию. Колонны были очень узкими – заселения длились в лучшем случае несколько тысяч лет.
Обычно такие схемы сопровождались примечаниями. Например, Третье Заселение иногда называли Эпохой изготовителей шарльеров, потому что никому не удалось найти шарльер, который был бы старше. Восьмое Заселение часто называли Эпохой Двуглавых Владык. Одиннадцатое – либо Советом Облаков, либо Империей Вечно Набегающих Волн, либо и тем и другим сразу, в зависимости от заинтересованного лица. Это было сложно, потому что у экипажей имелась своя терминология, а у историков – несколько других, и они не всегда сочетались.
Однако здесь не было никаких пояснений – только колонны, окрашенные в тот же красный цвет, что и базовая линия.
– Полагаю, тут есть подвох, – сказала я. – Иначе ты не просила бы меня назвать то, что мы обе знаем как дважды два.
– Разверни левую страницу, душа моя. Она сделана так, чтобы ложиться поверх той, которую ты уже разложила на столе.
Я взялась за край полупрозрачного листа, а когда он достиг полного размера, прижала тем же пресс-папье. И нахмурилась.
– Это еще что?
– Загадка, которую, как я надеялась, ты сможешь объяснить. Только на самом деле это не загадка, поскольку смысл достаточно ясен. Но я не совсем понимаю смысл этого смысла, если можно так выразиться.
– Я тоже.
На полупрозрачном листе также была красная линия с рисками, которые в точности совпадали с теми, что на нижней странице. Другими словами, схема включала тот же временной промежуток. Но от базовой линии на полупрозрачном листе поднимался настоящий лес колонн, гораздо больше, чем жалкие тринадцать на главной временной шкале. Они были распределены равномерно – с рисками не совпадали, но расстояние между ними выглядело одинаковым.
– Их тут сотни, – сказала я.
– Четыреста сорок, если это имеет значение, – ответила Фура. – Паладин исследовал схему и получил ту же цифру. Напомни мне, Паладин, какие между ними интервалы?
– Каждая вертикальная отметка отстоит от предыдущей на двадцать две тысячи пятьсот лет, – сообщил робот.
– Теперь ты видишь, как они соотносятся с тринадцатью большими колоннами на нижнем листе? – спросила меня Фура.
– Большинство – никак.
– Но тринадцать отметок на обоих листах безупречно совпадают – Паладин это подтвердил.
Так оно и было на самом деле, насколько я могла судить, напрягая зрение и рассматривая полупрозрачный лист вместе с тем, что под ним, учитывая складки бумаги, толщину нарисованных чернилами колонн и прочее.
– Не знаю, что и думать, – сказала я. – Тринадцать Заселений очень хорошо вписываются в отметки на прозрачном листе. Но как насчет сотен, которые вообще с ними не совпадают? Они находятся в промежутках между Заселениями, а мы знаем, что в те периоды цивилизаций не существовало.
– Известных нам цивилизаций.
Я медленно кивнула. Время от времени историки допускали теоретическую возможность существования Теневых Заселений – маленьких ложных рассветов цивилизации, случавшихся между известными Заселениями. От них либо не осталось никаких следов, либо эти следы затерялись среди руин ведомых нам Заселений. Такая вероятность, полагаю, существовала, и она давала возможность историкам спорить на эту тему, что идеально соответствовало их темпераменту. Но, насколько я помнила, даже самый сумасбродный историк никогда не предполагал, что существовали сотни Теневых Заселений.
Что уж говорить про четыреста двадцать семь.
– Этого не может быть, – твердо заявила я. – Мы бы о таком уже знали. Оценщики рвали бы на себе волосы каждый раз, когда кто-то открывал очередной шарльер. Вся система рассыпалась бы. Но Тринадцать Заселений в систему, как правило, вписываются. Паладин, которое из них тебя сделало?
– Я робот Двенадцатого Заселения, мисс Адрана, и вам это прекрасно известно.
– И ты бы знал, если бы между тем и этим Заселениями случилось еще несколько десятков Теневых, не так ли?
– Не могу сказать с уверенностью, мисс Адрана. Бо́льшую часть времени я был пленником шарльера. Мне также приходится полагаться на исторические записи, собранные людьми.
– Жестяные головы знают только то, что мы им говорим, – сказала Фура, что было немного невежливо по отношению к слушающему нас Паладину.
– Где-то должны быть более старые роботы или роботы с лучшей памятью, верно?
– Удачи тебе в поисках, а если найдешь таких – в том, чтобы их разговорить. Это опасное знание, сестра. Я ничуть не удивлюсь, если жестяные головы ради собственного блага притворятся, будто им ничего не известно.
Я уставилась на листы, отчасти уверенная, что Фура подбросила мне эту головоломку в качестве отвлекающего маневра, зная, как сильно я люблю такие вещи. Но другая часть меня не могла удержаться – ее тянуло к этой схеме.
– Тринадцать линий, похоже, совпадают, – согласилась я. – Но не уверена, что это нам о чем-то говорит. Если бы ты попросила меня найти закономерность, соответствующую нашей временно́й шкале, уверена, это было бы не слишком трудно. Мы хорошо умеем отыскивать закономерности, но это не значит, что в них сокрыта какая-то глубокая истина.
– Это тебе не в Нейронном переулке по чайным листьям гадать, – укоризненно произнесла Фура. – Какой-то разумник приложил немало усилий, чтобы выявить систему, – и я думаю, в этом что-то есть.
– Так ты действительно считаешь, что существовали все эти Теневые Заселения, сотни Заселений, чьих следов никто еще не нашел?
Ее ответ был более обдуманным, более осторожным, чем я ожидала.
– Нет, не совсем так. Но, получается, нечто должно было происходить через означенные промежутки времени, а произошло всего лишь тринадцать раз – и это меня в той же степени озадачивает.
Мной овладело любопытство, и я убрала пресс-папье, сложила листы и просмотрела остальную часть тяжелого тома. Страницы были заполнены замысловатыми маленькими графиками, цифрами и вычислениями, а также любопытными алгебраическими закорючками и множеством схем, похожих на те, что были на раскладывающихся страницах, с дополнениями в виде временны́х шкал и меток.
Я поняла, что все это нарисовано и написано от руки. Чернилами и красками, очень тщательно, без единой кляксы или исправления. Почерк слишком уж аккуратный, решила я. Только сумасшедший мог с такой маниакальной аккуратностью – словно превратился в печатное устройство – заполнять страницу за страницей, излагая запутанные теории и ни разу не допустив какую-нибудь оплошность.
– Это работа либо гения, либо кого-то столь же безумного, как Боса. Она уничтожила все книги в библиотеке Ракамора. Почему с этой не поступила так же?
– Когда дело касалось Рэка, ею двигала злоба, – сказала Фура. – Но Боса была не против науки, если та совпадала с ее интересами. Она серьезно относилась к своим капризам и навязчивым идеям, и у нее было время разобраться в них. Много жизней, если учесть все тела, которые она сменила. Начав размышлять о значении пистолей, шарльеров и пришельцев, об этих наших куцых Заселениях – о том, с чего они начинаются и как заканчиваются, – она естественным образом докопалась до сути и до вопроса о том, что делает человечество таким, какое оно есть. В ее безумной голове еще оставалось место для любопытства, как и у всех нас. Но ты же в курсе?
– Я была ее пленницей, а не лучшей подругой.
– И все же некоторые из ее навязчивых идей должны были передаться тебе, а это одна из них.
У меня не было ни малейшего желания возвращаться в прошлое, проведенное с Босой, поэтому я ценой немалых усилий проигнорировала подначки Фуры и сосредоточилась на непосредственной теме разговора.
– Согласна, это интересно.
– Так и знала.
– Но если во всем этом есть хоть капля правды, – продолжила я, постукивая пальцем по толстому тому, – не проще ли было бы спросить инопланетян?
– Тех самых инопланетян, которые, по словам Босы, были заняты торговлей мертвыми душами, застрявшими внутри пистолей? – поинтересовалась Фура, разминая пальцы. – Не поверю ни единому слову, которое протрещит мне какой-нибудь ползун.

* * *

Вблизи шарльера – или, если уж на то пошло, любого мира, в котором содержался поглотитель, – корабль, подобный нашему, имел благоразумную привычку уменьшать разброс парусов, иногда складывая и убирая их полностью, так что от корабля оставалась лишь крошечная твердая оболочка корпуса. Были и другие соображения. В гравитационные колодцы попадал мусор, втягивался, как грязь в слив раковины, и даже малое его количество могло нанести колоссальный ущерб раскрытым парусам. И это не учитывая возможности легкого саботажа со стороны конкурентов. Космоплаватели называли такую процедуру «убавлением на подлете к миру» – то есть при сближении или выходе на низкую орбиту требовалось убрать часть парусов, что даже в лучшем случае представляло собой очень муторный и сложный процесс.
Мы убавили паруса, когда подошли к Грохотуну, но не убрали их полностью, потому что корабль без парусов может ускоряться только с помощью ионных двигателей и он уязвим для засады. Теперь, выйдя из зоны влияния Грохотуна, мы опять шли, распустив пять тысяч акров площади сбора. Но чего нам это стоило! Ведь у нас все еще не было компетентного парусного мастера, а большинство механизмов управления и такелажных устройств – это если не учитывать черные как ночь паруса сами по себе – имели непривычный или вовсе незнакомый вид.
Конечно, у нас был Паладин, напрямую подключенный к системам управления парусами, так что он мог, в принципе, заниматься всем, что касалось такелажа. Но у робота не было «врожденного» знания небесной навигации или особых причуд этого корабля. Как и всем нам, ему приходилось учиться по ходу дела. Мы снабдили его всей оперативной документацией и инструкциями, какие только смогли найти, но команда Босы была настолько хорошо обучена, что, похоже, не нуждалась ни в каких наставлениях, кроме устных.
У нас были только Прозор и Тиндуф. Никто из них не был парусным мастером, но оба сменили достаточное количество кораблей, чтобы смыслить в этом искусстве гораздо больше, чем остальные, и когда они сталкивались лбами над определенной проблемой, было приятно поглядеть, как легко им удавалось найти решение. Они убирали и ставили паруса, когда мы приближались к какому-нибудь шарльеру, и с каждым разом получалось все удачней, а еще они научились изменять расположение такелажа и парусов наилучшим из возможных способов, сообразно изменениям курса.
Эта работа была тяжелой и в лучшие времена, с обычными отражающими парусами. Наши представляли собой нечто совершенно иное. Эти полотнища ловчей ткани были настроены на невидимый поток, на призрачный шторм, дующий прямо из ядра Старого Солнца. Они вели себя своеобразно – хлопали и вздымались в соответствии со своим капризным настроением, – и требовалось с неизменной внимательностью следить за механизмом управления парусами. Но самая большая хитрость заключалась в том, что паруса были черными с обеих сторон, на порядок чернее всего, с чем нам приходилось сталкиваться раньше.
Фура показала мне несколько лоскутков ткани из корабельных запасов, и я, пропуская их сквозь пальцы, словно пыталась удержать тень, состоящую из чернил. Она выскальзывала, как будто наделенная собственной волей. На ней не оставалось складок, и, будучи сложена двадцатикратно, она казалась такой же тонкой, как единственный слой.
Снаружи, в космосе, натянутая на молекулярных нитях такелажа, которые сами простирались на сотни лиг или больше, ловчая ткань в буквальном смысле представляла собой материю ночных кошмаров, особенно с учетом того, что от нее зависела наша жизнь. Тиндуф и Прозор могли разглядеть паруса, лишь когда те что-то заслоняли, то есть им по большей части приходилось высматривать на фоне черного неба нечто еще более черное. Желая убедиться, что наши адские паруса ведут себя так, как должны, Сурт и Тиндуф проверяли показания тензометрических датчиков на лебедках и инерционного компаса «Мстительницы».
Мы проклинали их, и все-таки они были нашим спасением. У нас были все основания прятаться, и паруса из ловчей ткани не позволяли другому кораблю увидеть «Мстительницу» иначе как с близкого расстояния. Именно это преимущество позволяло Босе заставать врасплох другие корабли и убивать их команды. Если увиденная Сурт парусная вспышка действительно свидетельствовала о другом паруснике, который обнаружил «Мстительницу», когда она затмила шарльер, – что ж, по крайней мере, благодаря парусам это случилось позже, чем могло бы. Теперь оставалось надеяться, что ловчая ткань унесет нас обратно во мрак и скрыться от преследователя будет не сложней, чем ускользнуть от притяжения шарльера.
Что касается следующего пункта назначения, то вопрос оставался нерешенным. У нас был план – о нем не говорили вслух, но никто против него не возражал, – который заключался в том, чтобы еще несколько месяцев вскрывать один шарльер за другим, тщательно выбирая цели и держась подальше от чьей-либо сферы деятельности. Трюмы «Мстительницы» уже содержали значительное количество пистолей и сокровищ, несомненно, отнятых у других экипажей, но к этому запасу всегда можно было что-то прибавить, и каждый шарльер был горнилом, в котором мы закалялись как команда. Более того, мы наслаждались таким испытанием.
Теперь этот план казался несостоятельным, пусть Фура и продолжала за него цепляться. У нас осталось слишком мало топлива, чтобы запускать катер так часто, как это требовалось. Мы вскроем один шарльер, может – два, если исчерпаем резервы до последней капли, но это лишь отсрочит неизбежное. Мы по-прежнему нуждаемся в мирах.
Это наверняка относилось и к Босе. Она зарабатывала на жизнь пиратством, но точно возникали ситуации, когда ей требовалось взять что-нибудь из мира, какой-нибудь редкий, но необходимый товар, выйдя за рамки обычного грабежа. Она не могла обчистить мир, прибегнув к силе, поэтому ей, должно быть, пришлось заниматься и чем-то похожим на законную торговлю, хотя, несомненно, задачу облегчали посредники и маскировка. Действительно, ходили слухи о такой деятельности. Они всегда касались только миров на краю Собрания, где пути сообщения таили в себе сложности, а верховенство закона ощущалось слабее, чем в ближних к Старому Солнцу процессиях.
Осмелимся ли мы последовать ее примеру?
– Мы не преступники, – говорила Страмбли, когда команда собралась на камбузе между вахтами. – Мы просто захватили корабль преступницы. Это не мешает нам вернуться к мирам и заняться честным бизнесом. Для начала нужно топливо, и определенно не помешают дополнительные рабочие руки. Вы, сестры Несс, всегда твердите о том, каким прекрасным разумником был ваш кэп Ракамор. Стал бы он управлять кораблем, имея так мало людей?
– У него было несколько преимуществ, которых мы лишены, – терпеливо ответила Фура. – Например, друзья, денежные резервы и возможность торговать, когда его это устраивало.
– Ну, друзья у нас не появятся, если мы будем прятаться здесь. – Сурт втянула щеки так, что на ее лицо стало неприятно смотреть. – Денежные средства-то у нас имеются – пусть не на банковском счету, как у Ракамора, но в виде пистолей и реликвий. Мы уж точно не нищие. И нам определенно нужен парусный мастер, а также оценщик, да и один-два матроса не помешают.
– До сих пор мы управляли кораблем сами, – сказала Фура. – Можем продолжать в том же духе. В пределах легкой досягаемости еще много шарльеров, и если будем осторожно расходовать топливо и припасы…
– Нас чуть не сцапали мигальные головы, – сказала Страмбли и содрогнулась, тасуя колоду металлических карт. – Если бы там, внизу, мы столкнулись с настоящей проблемой – по-твоему, Сурт и Тиндуф смогли бы нам помочь? Нас слишком мало для работы в шарльерах, и топливо тут ни при чем. Мы не можем продолжать в том же духе.
– Если бы нас было больше, – сказала Сурт, – мы могли бы постоянно дежурить в обзорной рубке.
– По твоим словам, ты видела только одну вспышку, – холодно проговорила Фура. – Это принято во внимание.
Стараясь не ссориться ни с сестрой, ни с тремя другими членами команды, я сказала:
– На практике мы можем вернуться к главным мирам Собрания, когда пожелаем. Но стоит учитывать, какой в этом кроется риск. Ты правильно выразилась, Страмбли: мы захватили корабль преступницы. С нашей точки зрения это не делает нас преступниками, но надо понимать, как все выглядит со стороны. Помимо нас самих, никто толком не знает, что произошло.
– А мы объясним, – заявила Страмбли, уставившись на меня глазами разного размера.
– Легче сказать, чем сделать, – ответила я с добродушной усмешкой. – Мы можем сколько угодно передавать свою историю по трещальнику, выражая добрые намерения, или даже воспользоваться комнатой костей, но хватит одного сомневающегося, чтобы дать по нам бортовой залп из гаусс-пушек, а ведь даже короткая трещальная передача легко выдаст наше местоположение. Пока мы не окажемся в порту и не объяснимся, никто не поверит ни единому нашему слову, а риск состоит в том, что нас расстреляют задолго до того, как мы доберемся до порта.
– Ну хоть кто-то из нас соображает, – заметила Фура.
– Я пытаюсь смотреть на проблему с разных сторон, – продолжила я. – Мне не нравится мысль о том, что я больше не увижу миры. Это не жизнь, даже если сумеем остаться в живых. Мы ведь не собирались становиться изгоями, не так ли? И даже если согласимся с твоей идеей и продолжим вскрывать шарльеры, пока удача от нас не отвернется, нет никакой гарантии, что найденного хватит для дальнейшей жизни.
Прежде чем ответить, она помолчала, оглядывая нас по очереди, даже молчаливого Тиндуфа, который, казалось, был готов принять от судьбы любой жребий, при условии что это не разлучит его с драгоценным ионным излучателем.
– Если вы так настроены, – сказала она таким тоном, словно у нее вырывали зуб, – то я не встану поперек дороги. Но по крайней мере признайте, что было бы безумием лететь к нижним процессиям или к любому миру, где есть шанс столкнуться с другими кораблями и экипажами.
– Согласна. – Я окинула взглядом остальных и убедилась, что они не возражают. – Но есть миры на краю Собрания, такие же далекие места, где Боса должна была заниматься какой-то торговлей.
– А как насчет Тревенца-Рич? – живо спросила Страмбли, и ее большой глаз вспыхнул, как миниатюрная сверхновая. – Я не прочь поглядеть на Тревенцу, и там мы могли бы набрать новую команду, верно?
– Тревенца-Рич не годится, – сказала Фура с откровенным пренебрежением. – Я была там один раз, но с тех пор он, двигаясь по своей орбите, приблизился к Собранию. Этот мир очень густо населен, кишит шпионами и торговыми агентами, и там часто останавливаются экипажи, работающие в открытом космосе. А еще там коррупция. Видин Квиндар сумел туда попасть и увезти меня на Мазариль, воспользовавшись лишь клочком бумаги.
– Есть еще двадцать тысяч других обитаемых миров, – сказала я. – Не так уж трудно найти тот, который соответствует нашим требованиям.
– Если ты считаешь это пустяком, сестра, окажи мне услугу. – Тут на лице Фуры промелькнуло некое подобие осмотрительности. – Нет. Если вы все позволите, я загляну в «Книгу миров» и поработаю со Стеклянной Армиллой, подыщу несколько кандидатов. Вы же согласитесь, что я неплохо разбираюсь в мирах?
Никто не мог возразить ей на этот счет. Она обожала уткнуться носом в какой-нибудь том «Книги миров» с тех пор, как научилась читать, и все еще тосковала по прекрасным изданиям, которые видела в библиотеке Ракамора. Могла оттарабанить названия двухсот миров, прежде чем я доберусь до двадцатого.
– Значит, сама хочешь выбрать? – спросила я.
– Нет! Я просто дам варианты, которые, по моему мнению, заслуживают вашего рассмотрения, и окончательный выбор будет за вами и только за вами. Я приму коллективное решение, но это не значит, что я его одобрю. – Фура сложила руки на груди. – По-прежнему считаю, что это самоубийственный образ действий. Но я далека от того, чтобы препятствовать моей собственной команде.

Глава 5

Пять дней спустя я сидела в рубке наблюдения, когда Старое Солнце начало бормотать, будто тихонько жалуясь. Завертелись магнитные компасы, и бледное пламя – иногда сиреневое, иногда индиговое – побежало по распростертой на многие лиги паутине нашего такелажа, порой приплясывая по периметру далекого паруса, очерчивая прямоугольник или шестиугольник чистейшей беззвездной тьмы.
Я наблюдала за происходящим с одним лишь отстраненным беспокойством. Пламя двигалось с какой-то игривой враждебностью, которая показалась мне скорее милой, чем угрожающей. На самом деле, напомнила я себе, причин для волнения немного. Солнечная буря могла стать временной помехой для работы некоторых наших приборов и узлов, но она должна была здорово усилиться, чтобы нанести серьезный ущерб. Паладин был в безопасности: Сурт установила предохранители в его проводке, так что он не испытал бы перегрузки от скачка напряжения.
Для нормального корабля было разумно уменьшить разброс парусов, что представляло собой проблему в ситуации, когда механизм управления обездвижен штормом. Но наши паруса из ловчей ткани отдавали нас на милость иных ветров. Иногда потоки усиливались и ослабевали синхронно, однако чаще бурление стихий на поверхности Старого Солнца никак не влияло на перепады настроения невидимого ветра, который хлестал из его ядра. Пламя само по себе показывало, что конфигурация снастей не пострадала и паруса не испытывают чрезмерной нагрузки. Тиндуф на корабле должен был следить за тензометрическими датчиками, а Паладин – консультироваться с инерционными гироскопами и звездными индикаторами, убеждаясь, что мы не сбились с курса.
Во время вахты я смотрела в телескопы – обыскивала все небо, раз за разом возвращаясь к тому участку, где Сурт видела парусную вспышку. У меня на коленях лежал открытый журнал наблюдений, а еще книга, которую Фура показала мне в своей каюте, с загадочной схемой Теневых Заселений. Сестра охотно разрешила мне ее взять, и в промежутках между всматриванием в окуляры я позволяла зрению восстановиться, изучая книгу при свете красной лампы.
Меня тянуло к книге, как тянет почесать царапину или потрогать языком больной зуб. Это не означало, что я была убеждена, что в ней есть смысл, не говоря уже о какой-то огромной тревожащей истине, которая обращала в насмешку все, чему нас учили в детстве. Я скорее думала, что эта книга – плод стараний безумного или коварного человека, предназначенный сеять безумие и путаницу, а не выявлять скрытую истину. Мое намерение состояло в том, чтобы найти ошибку или ложь и вернуть книгу Фуре, гордясь тем, что я расправилась с этой дурацкой идеей о неизвестных Заселениях.
Но у меня не получалось. По крайней мере, не получилось сразу, и когда мой красный огонек погас, ослабленный бурей, я даже не представляла себе, откуда следует пуститься в путь.
Зазвонил интерком.
– Я обнаружил повышенную солнечную активность, – сказал Паладин. – Было бы лучше, мисс Адрана, если бы вы вернулись в главный корпус.
Конечно, шторм не может причинить большого вреда кораблю, но этот стеклянный пузырь куда хуже защитит живой организм по сравнению с пядями брони и тепловой изоляции. Я отметила в журнале конец дежурства, закрыла телескопы и с помощью гидравлического рычага вернула обзорную рубку в корпус – как будто вставила глазное яблоко в глазницу. И выбралась через узкую дверцу, прижимая к груди только дневник безумца.
– Что, задувает? – спросила Страмбли, когда я миновала ее по пути в рубку управления. – Терпеть не могу штормы. Однажды вблизи от Дочерей Крови и Молока девятибалльник поймал корабль, шедший под парусами и с включенными на полную мощность ионными двигателями, и все лебедки заклинило, так что пришлось послать половину матросов, чтобы перерезали такелаж специальными ножами, иначе судно разорвало бы на части притяжением Дочерей. А когда этих разумников вернули обратно, оказалось, что бедолаги все до единого зажарились в своих скафандрах…
– Я тоже слышала эту историю, – мягко прервала я ее рассказ. – Только все случилось возле Хранителя Свода, а не у Дочерей. Тиндуф рассказывал похожее про Слюнявого Пса. Спроси Прозор, и у нее найдется своя версия – держу пари, с другим кораблем и командой. – Я улыбнулась и положила руку Страмбли на запястье. – Это просто страшилки. Кроме того, сейчас не девятибалльник, совсем не похоже, и даже будь оно так, наши паруса не надо убирать.
Она посмотрела на меня с легкой обидой:
– Только не подумай, что я струсила.
– Мне бы такое и в голову не пришло. И вообще, нам всем позволено время от времени немного трусить. Я бы сказала, это очень полезно для тех, кто хочет выжить.
Выражение ее лица было непроницаемым.
– После того, что Сурт рассказала Фуре, я проверила журнал наблюдений. Неужели она действительно видела парусную вспышку?
– Возможно, ей не померещилось, но было бы неразумно придавать этому слишком большое значение. Вероятность того, что нас здесь обнаружит другой корабль, очень мала, а вероятность того, что кто-то заинтересуется нами, еще меньше. Я не собираюсь из-за этого мучиться бессонницей. К тому же мы скоро выйдем на новый курс с новым планом. Если увидим хоть намек на вспышку позади, придется рассмотреть варианты. Но я сомневаюсь, что замеченный Сурт призрак снова появится.
– А этот новый курс… Выходит, Фура высказала свои предложения? – Страмбли понизила голос. – Адрана, прошло уже пять дней. Сколько времени ей понадобится, чтобы вытащить пару имен из «Книги миров»?
– Именно по этому поводу я и собираюсь с ней повидаться.
– Рада, что хоть кого-то из нас удостаивают аудиенции. Скоро придется получать разрешение на то, чтобы встретиться с ней взглядом, не говоря уже о том, чтобы поговорить.
– У нее слишком много забот, Страмбли, особенно после трудностей с Грохотуном. Она берет на себя ответственность за все, что с нами случилось, и это давит на нее время от времени.
Страмбли медленно кивнула:
– Если ее светлость осчастливит нас своим выбором до окончания нынешнего Заселения, полагаю, мы будем благодарны ей за то, что сможем получить.
– Уверена, к концу дня варианты у нас будут. И забудь про шторм. Он не причинит никакого вреда. – Я пыталась поднять ей настроение. – Ты уже отработала вахту?
– Как раз домываю кастрюли и сковородки.
– Дам тебе знать, как только что-нибудь узнаю от Фуры.
– Ты хотела сказать, от капитана Несс, – уточнила Страмбли и отвернулась.

* * *

На этот раз Фура оказалась в рубке управления, а не в своей каюте. Она стояла у Стеклянной Армиллы, которая была слишком громоздкой – да к тому же слишком хрупкой, – чтобы перенести ее в другую часть корабля, даже если бы мы этого захотели.
– Думала, ты все еще на вахте в обзорной рубке, – сказала Фура, когда я объявила о своем присутствии.
– Меня вызвал Паладин. От статических разрядов весь корабль светится, как фонарь, и это мешает глазам привыкнуть к темноте. Я уже несколько раз прочесала все сектора и ничего не увидела.
– Что ж, хорошо, что ты здесь, – кивнула сестра, поглаживая металлическим пальцем край Стеклянной Армиллы. – Я готова представить ряд альтернатив команде, черт бы побрал ее настойчивость.
У нас были схемы и карты, описывающие шарльеры снаружи и изнутри. Еще имелись звездные карты, которые помогали в небесной навигации. Но такого рода записи не годились для трехмерного пространства Собрания, где миры находились в постоянном движении относительно друг друга. Через месяц любое фиксированное представление их позиций опасно устаревало. Через полгода многие из миров оказывались по другую сторону от Старого Солнца, что делало бессмысленными любые попытки рассчитать длительность рейса или спланировать более длительную экспедицию. Чем довериться подобным выкладкам, навигатор с тем же успехом мог бросить кости. Но космоплавателям нужно было на что-то положиться.
Вот так и возникла Стеклянная Армилла.
На первый взгляд это была ажурная стеклянная сфера, около трех с половиной пядей в поперечнике, объемистая и хрупкая, как декоративная люстра, заключенная в каркас, который казался лишь чуть менее уязвимым, чем сама стеклянная конструкция. В сложенном виде Армилла превращалась в набор концентрических колец, всего тридцать семь штук, каждое из которых можно было повернуть под углом к своим соседям.
Кольца поворачивали, руководствуясь специальными таблицами, и фиксировали, благодаря чему устройство приобретало вид сферы. Ближайшее к центру Армиллы кольцо представляло собой первую из внутренних процессий Собрания и имело соответствующий номер. Посреди него был закреплен драгоценный камень, обозначающий Старое Солнце. Наружное кольцо имело номер тридцать семь.
Мазариль, наш родной мир, лежал в тридцать пятой процессии, то есть находился в одном из больших колец, самых далеких от центра.
Как и множество миров – сотни и тысячи, хотя только несколько сотен из них были названы и заселены.
У каждого из миров имелась своя орбита. Но в Собрании – так уж оно было устроено – эти орбиты существовали не сами по себе, а группами, и миры соответствующей группы двигались сообща, словно борзые по круговой трассе на собачьих бегах. Все миры в тридцать пятой процессии жили по собственным правилам, не покидая ее. Они могли время от времени удаляться друг от друга, не уходя слишком далеко за пределы кольца.
Ближайшие к Старому Солнцу миры двигались по самым быстрым орбитам, огибая его скорее, чем те, что на внешних границах. Они были включены в процессии с малыми номерами и обычно назывались Мелководьем или Солнечным Краем. Они были теплее, поскольку в полной мере пользовались энергией угасающего Старого Солнца и представляли собой желанное место для проживания, но навигация между ними была сложна, что придавало им некоторую исключительность. Так или иначе, основная масса людей поселилась в средних процессиях. Никто не мог точно сказать, где эти процессии начинаются и где заканчиваются, хотя обычно считалось, что с десятой по тридцатую. Во внешних процессиях, где миры расходились дальше друг от друга, торговля была трудной и малоприбыльной, экономика развивалась медленно, отставали мода и прочее. Последнюю группу процессий (включая и ту, к которой принадлежал Мазариль) называли Морозной Окраиной.
Конечно, нумерация процессий и их отображение в виде стеклянных кругов была не слишком полезной вещью.
Внутри каждого кольца находилось несколько вторичных колец с собственными оттенками и нумерацией. Эти малые кольца искусным образом соединялись друг с другом, и их можно было поворачивать вручную или точно регулировать с помощью штуковины, похожей на стеклянный часовой ключ – такой хрупкий, что его следовало хранить отдельно, запирая на собственный ключик. В каждой процессии существовало несколько таких колец второго уровня, и на каждом из них можно было цветным восковым карандашом обозначить мир, представляющий интерес. Отметив положение мира, можно было менять его день за днем. Процесс все равно был утомительный, ведь изначально кто-то должен был все рассчитать с помощью эфемерид; но когда все метки оказывались на своих местах, становилось относительно легко следить за движением мира – по крайней мере, во время стандартного рейса или длительной экспедиции.
Не было никакой надежды пометить все двадцать тысяч заселенных миров; впрочем, обычно не было и такой необходимости. Судьбы миров все время менялись. То, что было важной торговой станцией в 1650 году, к 1750-му могло превратиться в ничтожное захолустье. В новом, 1800 году, чей лоск еще не потускнел, большинству капитанов и экипажей приходилось заботиться лишь о сотне или около того вероятных пунктов назначения, исключая шарльеры, а сотню миров можно аккуратно нанести на круги, чтобы потом день за днем, неделю за неделей следить за их перемещением.
С шарльерами все было по-другому, хоть метод и применялся схожий. Они обычно не двигались вместе с процессиями, и их орбиты бывали нерегулярными. Они часто уходили далеко за пределы внешних миров, на Пустотную сторону. Было бы непрактично отмечать их так же, как заселенные миры, поэтому они – если вообще обозначались – выглядели как красные шарики на концах длинных черенков, закрепленных в отверстиях, просверленных в Старом Солнце. Шарльеры были повсюду, до самых Солнечных Краев, а не только в Пустоши. Однако каперы обычно избегали шарльеров на глубинных орбитах, предпочитая оставлять столь легкую добычу картелям.
На кругах и черенках были выгравированы шкалы, указывающие, сколько минут требуется сигналу трещальника, чтобы дойти от одной точки до другой. Подобные сведения бывали полезны для переговоров и оповещения, но в первую очередь это был быстрый способ определения длительности рейса. Уходить от Старого Солнца было проще, чем двигаться в его сторону, однако, как правило, требовалось шесть месяцев, чтобы добраться от одной стороны Собрания до другой, – шестнадцать световых минут, если говорить не о корабле, а о фотоне. В случае парусника размером с «Мстительницу» (около четырехсот пядей от носа до хвоста) и экипажа, в котором было меньше десяти человек, соображения практичности позволяли без труда хранить на борту достаточно припасов, чтобы никто не голодал. В реальности же капитаны докупали необходимое на каком-нибудь заселенном мире, а потом планировали маршрут, который вел их по цепи шарльеров, в логической последовательности, учитывая время в пути от точки до точки и ауспиции, предвещающие открытие того или иного поля. Вдали от цивилизации приходилось проводить от трех до девяти месяцев.
Итак, с учетом всех упомянутых миров, втиснутых в пространство радиусом всего шестнадцать световых минут, – и еще принимая во внимание, что существуют миллионы миров, а не тысячи, – возникает закономерный вопрос: что же это за мудреный механизм работает миллионы лет, причем без сбоев?
Насчет последнего никто не может утверждать наверняка, но столкновения, должно быть, случаются очень редко. Мусор, конечно же, встречается – и кое-кто полагает, что это пыль миров, которые оказались на пути других миров. Но есть и иное мнение: эта пыль – всего лишь материал, оставшийся после того, как были выкованы пятьдесят миллионов миров. А еще есть те, кто считает, что мусор – свидетельство войны, случившейся внутри Собрания между Вторым и Третьим Заселениями.
Но самое лучшее объяснение – из всего, что я запомнила в Музее истории, – что мирам свойственно избегать столкновений. В точности как поглотители, которые есть внутри некоторых миров, существуют механизмы – можно назвать их чем-то вроде инстинктов, – которые не дают сбиться с пути. Поскольку такому корректирующему механизму достаточно внести совсем крошечное изменение, чтобы предотвратить столкновение, которое могло бы случиться через десять тысяч или даже миллион лет, мы никогда не ощущали их прямого влияния и, возможно, не ощутим.
Для полноты картины должна сказать, что существует еще одна теория. Когда вокруг нет обезьян, которые могли бы что-то засвидетельствовать, между Заселениями появляется нечто  и слегка подталкивает все миры в нужные стороны, корректируя орбиты в достаточной степени, чтобы уберечь от неприятностей еще на несколько тысяч лет. Может, так и есть на самом деле, но я предпочитаю первое объяснение, поскольку оно исключает любую возможность того, что коррекция производится в качестве одолжения. Проблема с одолжениями в том, что их всегда можно прекратить. А еще один нюанс с этим вторым объяснением заключается в том, что оно перепутывается с совсем другой тайной: почему вообще происходят Заселения.
Размышляя об этих сложностях, я невольно возвращалась мыслями к безумному дневнику, который все еще держала в руках и который беспокоил меня больше, чем хотелось бы.
– Опять грезишь наяву? – мягко спросила Фура, возвращая меня в настоящее и в рубку управления. – Смотришь в стекло, как загипнотизированная.
– Я просто подумала: до чего позорно, что такая редкая и прекрасная вещь оказалась во владении Босы Сеннен.
– Теперь Армилла ей не принадлежит, и это все, что имеет значение. Но ведь Боса хорошо о ней заботилась, согласись. – С помощью стеклянного ключика Фура потихоньку двигала один из кругов Стеклянной Армиллы, а в другой руке держала открытую таблицу эфемерид.
– Внутри Босы таилась ярость, – проговорила я, вспоминая то время, когда была пленницей и подмастерьем пиратки. – Но она всегда предпочитала неторопливую жестокость бездумному насилию. Кроме того, она знала цену всему этому стеклу. Она была похожа на паука, поджидающего на краю широкой черной паутины, а это был ее путеводитель, указывающий, куда и когда двигаться.
Фура извлекла шарльер на черенке и осторожно переместила его, пропуская через узкие промежутки между кольцами, обозначающими процессии и орбиты.
– Она когда-нибудь рассуждала при тебе о таких вещах?
– Нет, – ответила я, стараясь быть правдивой и в то же время говорить то, что хотела услышать Фура. – Я докладывала ей о передачах, которые приняла в комнате костей, а потом она задавала один-два вопроса, когда приходила к какому-нибудь выводу. Мое мнение для нее ничего не значило. Это устройство я видела мельком, один или два раза, в тех редких случаях, когда Боса позволяла войти в эту комнату. Думаю, она боялась, что я могу разбить Армиллу ей назло.
– Даже после того, как ты увидела, что она сделала с нашей подругой?
– Я была уверена, что проживу недолго. – Я сглотнула, вспомнив, какое ужасное наказание постигло Гарваль, схваченную одновременно со мной. – Но были способы умереть и полегче, чем от рук Босы. Я не торопилась увидеть ее плохую сторону.
– Тебя послушать, так у нее была какая-то неплохая сторона. – Фура подошла к шкафу, положила стеклянный ключ и заперла дверцу. – Мы не посмеем идти в глубокие процессии, пока наше имя не очищено, а Тревенца-Рич даже не рассматривается. Значит, остается горстка подходящих миров, на которые мы могли бы взглянуть, приняв меры предосторожности.
Я понятия не имела, какие меры предосторожности она подразумевает, но мое любопытство было разбужено.
– Продолжай.
– Это мы. – Она дотронулась до черенка с черным шариком на конце, недалеко от красного шарика – Грохотуна. – А это три мира, которые я подыскала, в тридцать шестой и тридцать седьмой процессиях. Забудь о ярких огнях, потому что ни на одном из этих шаров жизнь не бьет ключом, даже если сравнивать с милым старым Мазарилем. – Она протянула руку к самой дальней паре колец, касаясь тех мест, где сделала восковые надписи. – Но они нам пригодятся, по крайней мере один из них. Картели редко заходят так далеко, а следовательно, мало шансов нарваться на корпоративные неприятности. Вряд ли поблизости будет много других кораблей, и если понадобится бежать, то вокруг полным-полно пустоты, где можно затеряться. Во-первых, у нас есть шарик из жеваной бумаги под названием Метерик – или Метрик, зависит от того, в какое издание «Книги миров» заглянешь. Это в тридцать шестой. Мир-сфера, не слишком отличающийся от нашего дорогого дома. Пара портов, несколько городов, вернее городишек, с общим населением около трехсот тысяч человек, хотя информация, возможно, немного устарела.
– Ты права, по сравнению с ним Мазариль – центр Собрания.
– Мы не можем даже приближаться к тем местам, где полно народу. Или захолустье, или ничего, душа моя. Но любой из нас, кому не нравится эта новая жизнь, сможет остаться там и дождаться корабля, идущего в более оживленное место.
– А какова вероятность вербовки нужных нам матросов?
– Что тут скажешь? Есть шанс, что найдутся люди, которые сыты по горло Метериком и готовы попытать счастья с новой командой, если мы не будем слишком разборчивы. Это сферический мир, так что придется оставить корабль на довольно большом расстоянии и потратить остатки топлива, чтобы добраться на катере.
Я скорчила гримасу, выражая сомнения. Будь у нас выбор, я бы предложила найти мир без поглотителя, чтобы перемещаться между ним и кораблем без особого труда.
– А следующее место?
Фура немного передвинула ладонь, но оставила ее на той же процессии.
– Катромил. Трубный мир. Население по последней переписи – около ста пятидесяти тысяч человек. Одно-единственное крупное поселение, но я слышала, что это неплохое место для ведения дел. Нет поглотителя, чтобы создавать нам проблемы, так что можно подойти достаточно близко под парусами, не рискуя порвать их в клочья, и не сжечь слишком много топлива, курсируя туда-сюда.
– Звучит идеально.
– Из трех вариантов этот мне нравится больше всего, раз уж я вынуждена одобрить этапы плана. И все же я бы предпочла, чтобы мы ограничились большим количеством шарльеров, а не рисковали контактом с цивилизацией. Тем не менее считаю своим долгом указать на небольшой недостаток.
– О чем ты?
– У них есть зуб на Босу.
Я пожала плечами:
– У кого его нет?
– Этот длиннее обычного. После краха восемьдесят первого на Катромиле настали тяжелые времена, поскольку он не был звеном какой-нибудь явной торговой цепи. Чтобы выбраться из ямы, торговая палата вложила почти все ресурсы в собственную экспедицию. Снарядила корабль в надежде, что будет найдено нечто, способное изменить судьбу населения.
Я кивнула:
– Та же блестящая идея, что и у нашей палаты с капитаном Ларом.
– По крайней мере, капитан Лар вернулся. Экспедиции Катромила повезло еще меньше: она столкнулись с Босой у Разрыва Дарган. Боса уничтожила экспедицию и разорила ее спонсоров, причем оставила достаточно улик, чтобы было ясно: это ее рук дело. Как можно догадаться, городские старейшины на Катромиле с тех пор лелеют кое-какие дурные помыслы. Раз в год они устраивают парад, после чего разводят большой костер и сжигают чучело Босы. И все же мы не Боса, не так ли? – Фура задержала на мне взгляд, как будто провоцируя оспорить этот последний пункт. – И пока мы не дадим повода подозревать обратное, у них нет причин отнестись к нам негостеприимно. Я решила упомянуть об этом только для того, чтобы ты знала: в нашем супе плавает такая муха.
– Фура, мне кажется, если нам и следует избегать каких-то мест, так это тех, где испытывают к Босе особую неприязнь. Как насчет третьего варианта?
– Не думаю, что он годен.
– Все равно расскажи.
Ее палец перескочил к тридцать седьмой процессии и опустился рядом с восковой надписью.
– Колесо Стриззарди. Колесный мир, как можно догадаться. Подойти к нему будет так же просто, как к Катромилу, с учетом нюансов. Население – около трехсот пятидесяти тысяч, так что здесь немного оживленнее, чем в других местах, хотя не стоит придавать этому слишком большое значение, ведь перепись проводилась очень давно…
– Раз там есть люди, значит он нам подойдет. Прости, но мне кажется, что этот вариант намного лучше предыдущих. Метерик неплох, если не считать топлива и неприятностей, которых стоил бы нам этот визит, но я предпочла бы иметь дело с миром из тридцать седьмой процессии, а не тридцать шестой. Разница всего в одну процессию, но между внешними орбитами сведения быстро теряются.
– Как и опыт космоплавателей и торговцев. Но разве Колесо Стриззарди не слишком глубокое захолустье? Тот, кто решит покинуть нас, окажется на краю цивилизации.
– Мы оповестим об этом всех, прежде чем кто-то решит списаться с судна, – сказала я. – Между прочим, то, что ты сказала про Метерик, относится и к Стриззарди. Если там застряли какие-нибудь разумники, мы сможем набрать новых матросов.
– Мм, – с сомнением протянула Фура. – Я все-таки предпочитаю Катромил.
– Тогда почему ты предложила Колесо Стриззарди, если так настроена против него?
– Буду честна. Я знаю, что на «Мстительнице» царит определенное настроение – кое-кто думает, что я вышла за пределы полномочий, всегда добиваюсь своего. – Она убедительно изобразила сожаление, даже складки появились у рта. – На этом корабле было немало монстров, я не хочу стать еще одним. Так что проявлю гибкость.
Это удивило меня, в хорошем смысле, но я сделала все возможное, чтобы принять услышанное без фанфар.
– Я изложу твои доводы честно и прямо, даю слово.
– Мне не нужно твое слово, сестра. Я верю, что ты поступишь правильно по отношению ко мне – и ко всем нам.
Зазвонил интерком. Фура бросила на него сердитый взгляд:
– В чем дело?
– Мисс Арафура, – сказал Паладин, – солнечное погодное явление ослабевает. Согласно последним прогнозам на всеобщей волне трещальника, новые возмущения не побеспокоят нас по крайней мере неделю.
– Мы с Адраной будем слушать кости на тот случай, если на горизонте появится что-нибудь еще. И это все, Паладин?
– Нет, мисс Арафура.
Фура переключила интерком на личный канал, чтобы было слышно только в рубке.
– Продолжай, Паладин, – сказала она.
– На пике шторма, когда наши операционные системы испытывали наибольшие помехи, я обнаружил тревожные сигналы от нескольких корпусных приемников.
– Это связано с самим штормом? – спросила я, думая о том, что электромагнитные помехи уже свели с ума наши компасы.
– Не уверен, мисс Адрана. Вполне возможно, что шторм вызвал ложные сигналы в ряде моих сенсорных цепей, и я учел такую возможность, где это представлялось разумным. Но есть также вероятность, что другой корабль обнаружил нас с помощью локационного импульса.

Глава 6

Паладин был прав насчет шторма, однако после того, как он утих, наше беспокойство усилилось. Я хотела бы знать наверняка, что произошло, но, как и замеченные Сурт две парусные вспышки (лишь одна из которых попала в официальный журнал наблюдений), инцидент посеял еще большую тревогу. Прежде всего, шторм действительно мог сбить с толку бортовые приемники и они могли выдать ложные показания, создав впечатление, что нас засекли с помощью локационного импульса, хотя на самом деле ничего не случилось.
Но если один корабль действительно преследовал другой и хотел обнаружить его, чтобы поточнее определить положение и дистанцию, то период повышенной солнечной активности был именно тем временем, когда можно на такое отважиться. Если все проделать быстро, ограничиться одним локационным импульсом, то нам будет трудно отличить его от ложных показаний, вызванных штормом, и у другого корабля будет совсем мизерный риск выдать собственное местоположение. Поскольку наше оборудование уже давало сбивчивые показания, а наиболее чуткие приборы были втянуты в корпус, овчинка стоила выделки. Я представила себе человека, который ссутулился над мерцающим экраном подметалы в рубке призрачного преследователя, держа руку на кнопке в ожидании момента, когда шторм обеспечит максимальную путаницу и можно будет послать локационный импульс. Через секунду наш корабль появился бы на экране подметалы в виде тусклого, расплывающегося пятна. Наш корпус был антрацитовым, паруса – чернее самой тьмы, но, отразив лишь малую долю импульса, «Мстительница» выдала бы свое местоположение.
Идеальный расклад. Можно было бы под прикрытием шторма послать локационный импульс в сторону преследователя, воспользовавшись той же сумятицей, но мы о таком не подумали, а теперь шторм слабел, и вряд ли имело смысл запускать подметалу. Если это сделать, обе стороны в точности узнают, где находится противник, и установится в некотором роде паритет. Но ведь мы не уверены, что нас засекли, а значит, запуск подметалы лишит нас секретности – преимущества, которым мы еще обладаем.
Если там вообще есть другой корабль.
Но сенсоры Паладина засекли импульс, исходящий из той же части неба, что и парусные вспышки. Список любопытных вещей, в которые я верила, все удлинялся, но совпадения в нем не значились.

* * *

Я повернула колесо замка, открыла дверь, вошла в тесное пространство без окон, а затем заперла дверь изнутри, затянув колесо до упора.
Череп занимал большую часть комнаты, он был подвешен к сферической стене с помощью тросов, каждый из которых по всей длине был снабжен пружинами, гасящими любые вибрации. Череп был вытянутый, как лошадиный, но гораздо крупнее, и, найдись в нем достаточно большая дыра, я бы легко пролезала внутрь и использовала его как койку. Не то чтобы мне этого сильно хотелось. Сквозь глазницы размером с кулак виднелся интерьер, напоминающий пещеру: тонкие гребни, костяные перегородки, а еще завесы из ткани, похожей на марлю. И по всему внутреннему пространству рассеяны сотни крошечных огоньков, соединенных тончайшей паутиной: кружевные останки чужеродных нейронных цепей.
Эти огни встревожили меня задолго до того, как я впервые увидела мигальную башку; теперь же тревога вызвала дрожь. Огоньки мерцали, потому что какой-то загадочный процесс все еще продолжался, хотя череп лишился почти всей органики. Это было похоже на город, чье население полностью вымерло, чья цель существования исчезла. Окна пустых зданий не светятся, ветер гоняет мусор по безлюдным улицам, но светофоры все еще горят, поезда метро ездят, а биржевые машины печатают бумажную чепуху.
Я убедила себя, что мигальная материя – всего лишь механизм, который никто не выключал, умный достаточно, чтобы делать свою работу, но недостаточно, чтобы понять, что его хозяин умер. Мигание продолжалось, потому что материя пребывала в контакте – точнее, пыталась восстановить контакт – с другими черепами, отдаленными неживыми родичами этого однажды явившегося в Собрание пришельца.
Это было удобно для нас – я имею в виду экипажи, – потому что давало еще один способ связи, помимо трещальника: мы могли запечатлевать собственные сообщения, встраивать их в инопланетные шепоты.
Трудность заключалась в том, что лишь немногие люди обладали способностью посылать и принимать сигналы через черепа.
Я была из таких. И Фура.
Из обладающих этим даром лишь один на тысячу по-настоящему хорош. Проблема в том, что способности постепенно исчезают, по мере того как нейронные структуры мозга затвердевают и превращаются в фиксированные паттерны зрелости. Мистеру Казарею, который учил нас с сестрой, было чуть за двадцать, когда он начал терять свой талант. К тому времени его синапсы уже сделались жесткими, больше не могли приспособиться к черепу. Казарей все еще мог читать череп на «Монетте», но его способность уменьшалась, и он никогда не смог бы настроиться на другой.
Мне было девятнадцать, а Фуре уже перевалило за восемнадцать. Мне приходилось время от времени напоминать себе об этом, так как событий прошлого года хватало на несколько жизней, и бывали дни, когда пережитое отражалось на наших лицах и мы чувствовали себя старыми не по годам. Но все же мы не достигли того возраста, в котором был мистер Казарей, и это означало, что нам предстоит еще несколько лет надежной работы с черепом. Сколько времени пройдет, прежде чем способности угаснут постепенно или резко, – никто не мог сказать.
Я подошла к той части стены, где висели нейронные мосты, сняла один с крючка и водрузила на голову, надавливая, чтобы индукционные прокладки прилегли поплотнее к коже. Мост был снабжен накладками на уши и парой шор для глаз. Еще была выпуклость на левом виске, внутри которой находилась катушка для контактного провода.
Я вытащила контактный провод, сжимая маленький штекер, словно штопальную иглу.
Помимо отверстий для опорных проводов, в черепе были просверлены углубления для десятков металлических гнезд, расположенных в произвольном порядке. Это были точки подключения, где с помощью контактного провода от нейронного моста можно было зафиксировать достаточно стойкий сигнал.
Если бы он оставался на одном месте, жизнь чтеца костей была бы намного проще. Но половина искусства заключалась в том, чтобы гоняться за этим сигналом по всему черепу, как за крысой, бегающей под половицами.
Иногда он был очень слабым, иногда отсутствовал. А то и вовсе пропадал – именно поэтому капитанам приходилось искать новые черепа. Новые не в буквальном смысле: все черепа были древними, но для них имелся рынок, и время от времени какой-нибудь удачливый разумник находил в шарльере череп; если тот оказывался в рабочем состоянии, вопрос пенсии можно было считать решенным.
Когда-то этот череп, возможно, и был хорош, но пользоваться им становилось все сложнее, и доказательства тому были повсюду. Никто не просверливал так много входных отверстий, если только сигнал не становился неуловимым. Гнезда были помечены символами, нанесенными чернилами на кость: даты и сила сигнала. Все очень методично, как любила Боса. Она хотела знать, с какой скоростью этот череп приходит в негодность, чтобы заранее спланировать приобретение следующего. Когда Фура устроила ловушку для Босы, частью приманки было обещание украсть свежий череп у капитана Труско. Но череп Труско погас, как только мы попытались перевезти его с одного корабля на другой, и пришлось положиться на экземпляр Босы.
Сколько он протянет, можно было только гадать. Все эти отверстия рисковали нарушить его целостность. По всей длине тянулись глубокие трещины, суженные металлическими скобами, но особую тревогу вызывали именно скрытые дефекты, которые незаметно накапливались внутри, пока череп не разваливался при малейшем контакте.
– Смелее, – прошептала я, потому что все еще не находила в этом процессе ничего естественного или приятного.
Череп дернулся на пружинах, когда я подключилась, но вскоре успокоился. Я пренебрегла защитными очками и наушниками, и мне не нужно было выключать свет. Я испытывала по этому поводу бессмысленную гордость.
Ведь мне все-таки пришлось опустошить разум, чтобы предложить его черепу.
Это куда сложнее, чем просто заглушить обычный хаос мыслей. На такое способен любой разумник, но для того, чтобы выдавить из черепа хоть намек на сигнал, нам с Фурой понадобилась многодневная практика.
Наверное, когда-то даже Казарей сомневался, что у нас есть дар. Внутри собственных черепов мы должны были отыскать потайные окна и двери – обычно запертые на засов, причем неспроста, – и распахнуть их настежь, чтобы впустить слабый ветерок. Этот ветерок пробирался через темные, сырые подвалы наших разумов, через пыльные комнаты и забытые коридоры, взвивался спиралью по потайным лестницам и наконец-то достигал сознания.
Иногда ветер появлялся сам по себе, не принося никаких сообщений. Это означало, что череп активен и шепчет мне, но никто не использует другой такой же, чтобы передать послание. Все равно что взять трубку телефона и услышать гудение, но никакого голоса.
Я воткнула штекер в соседнее гнездо. Ветер отсутствовал. Судя по меткам рядом с этими входами, они уже давно неисправны. Но проверить не помешает.
Я подключалась, отключалась, слушала.
И вдруг ощутила самый краешек чего-то. Вороватое, увертливое присутствие, которое одновременно существовало и не существовало. Канал входа был активным, и нечто появлялось и исчезало, когда я двигала пальцем по проводу.
Я беззвучно шевельнула губами: «Что-то есть».
До той поры я была одна в комнате костей, но теперь делила пространство с бестелесным гостем, который вполне мог быть и неразумным, но в то же время полностью осознавал мое присутствие, наблюдал и реагировал.
Это был несущий сигнал черепа, означающий, что тот активен, способен вести и передачу, и прием. Мигающая материя теперь, когда я разбудила череп, блестела ярче и настойчивее.
Из глазниц вырывались узоры разноцветного света.
Пришлось еще сильнее сосредоточиться, чтобы уловить обезьяний сигнал, оседлавший несущую волну, потому что его модуляции были в сотни, если не в тысячи раз слабее. На нейронных мостах имелись круглые ручки настройки и ползунки для усиления сигнала. Это усиление всегда делалось с осторожностью и лишь после обнаружения стабильной несущей волны.
Ну наконец-то.
Я не то чтобы слышала разговорную речь, а скорее осознавала пустоты, которые остались бы в тишине на месте изъятых слов. Что-то вроде негативных отпечатков. По большей части они были холодными, как типографские литеры, и начисто лишенными естественных интонаций.
Я обзавелась привычкой записывать слова – проговаривая их про себя и запоминая на достаточно долгое время, чтобы потом нацарапать несколько строк в журнале сообщений, – продолжая воспринимать поступающие сведения. Это был особенный навык.
…Прошу подтверждения ауспиций для Слепого Пятна, Ракушки и Желтого Шута. В ответ предлагаются сведения о мятеже на двух судах, представляющих взаимный интерес… 
Ни то ни другое не предназначалось нам и не могло принести непосредственной выгоды. Один безымянный корабль послал сообщение другому, будучи уверен, что они переговариваются наедине. Вероятно, эти корабли в прошлом имели дружеские отношения и уже не в первый раз обменивались сведениями. Может, у них были парные черепа, полученные из одного и того же шарльера; или чтецы – родня, как мы с Фурой; или и то и другое. Еще они могли пользоваться слабым шифрованием – кодами, обманными указаниями – или просто полагаться на то, что третья сторона не настроится в определенный момент на определенную частоту. Может, это и вовсе был капер, посылающий сигнал во все стороны, выпрашивая объедки.
Я слышала только одну сторону в вероятном диалоге. Голос был отчетливым, но звучали и другие – то появляясь, то исчезая, как рябь на воде, так что я могла уловить только отдельные слова, в лучшем случае фразу.
…Покупка десяти тысяч лиг ярдажа с тройным волокном… Стоит учесть, что катер с налоговиками в последний раз видели… Потеряли кормовые завал-тали во время фотонного шквала… Пятнадцать многомерных пистолей за спасенное имущество… Срочно требуется фельдшер… Когда мы вышли на орбиту Когтя Блэка… Прихватите дыхаль и лучших лекарских помощников… 
Разные голоса, шепчущие из разных черепов, с разных кораблей. Всегда корабли, за редким исключением. Черепа не работают должным образом на мирах, иначе банки и картели давным-давно опустошили бы рынок старых костей. Слишком ненадежный способ для этих разумников. Слишком жуткий.
Чтобы различать второстепенные голоса, требовался хороший чтец, но я причисляла себя к лучшим. Под этими шепотами простирался еще один слой, который читался еще труднее, и все же я знала, что он лежит в пределах моих возможностей – при условии, что череп не капризничает и все другие факторы работают в мою пользу. Вытеснив болтовню более высокого порядка из сферы внимания, я напряглась и прислушалась к тому, что лежало за ее пределами. Тишина поднималась и опускалась, заполняя мое сознание ревущей пустотой. Я знала, что рано или поздно услышу голос там, где его нет. Но если сосредоточусь как следует, то смогу уловить истинное сообщение, скользнувшее под слоем всех прочих.
Вот.
Не слово, не звук, но присутствие другого обезьяньего разума, соединенного с другим черепом. Я не могла сказать, близко этот разум или далеко, но он тянулся ко мне, и не потому, что желал контакта, – в этом случае присутствие было явственнее и настойчивее, – но потому, что некто был заинтересован в познании моей природы. Наши умы соприкоснулись на этом слабом уровне взаимодействия, и мы одновременно отпрянули. Однако кратчайшего контакта оказалось достаточно. Я ничего не узнала об этом разуме, не получила ни малейшего представления о человеке, который, возможно, находился в другой комнате костей, за тысячи или даже миллионы лиг отсюда, но он или она очень старались исключить два слова из своего мыслительного процесса – те два слова, которые выдавали слишком глубокое понимание того, кто мы такие.
И все же эти слова продолжали просачиваться.
Рассекающая ночь .

* * *

На следующей благоприятной вахте я заварила чай, нарезала горячего хлеба с маслом и, собрав остальных на камбузе, выложила им все подробности нашей ситуации, становящейся все более мрачной. Вокруг стола расселись Прозор, Страмбли, Сурт, Тиндуф и я. Отсутствовала только Фура, которая предпочла побыть в своей каюте, пока не узнает вердикт, чтобы никто не решил, будто она влияет на происходящее.
Стоит признать, это было благоразумно с ее стороны. Даже если бы она ничего не сказала, ей было бы трудно не вмешаться в разговор посредством мрачной ухмылки или хмурого взгляда.
– Если ты здесь, чтобы сказать нам, что она в очередной раз передумала… – предостерегающе начала Страмбли.
– Нет, она обещала подыскать для нас место назначения – и сделала именно это.
– Я слыхала, нас засекли, – сказала Сурт. – И сигнал пришел с той же стороны, где я видела парусные вспышки.
– Я думала, вспышка была только одна, – проговорила Страмбли, слегка нахмурившись. – Так их было несколько?
– Одна вспышка, о которой мы можем говорить наверняка, – сказала я. – И сигнал подметальной тревоги – в самый разгар шторма, когда я меньше всего склонна доверять нашим приборам.
– Значит, ты не думаешь, что за нами следует корабль? – спросила Сурт, скрестив руки на груди.
Я ни словом не обмолвилась о происшествии в комнате костей даже Фуре, и у меня не было настроения усугублять беспокойство Сурт, пока мы не разберемся с нашим затруднительным положением.
– Паладин не мог с уверенностью сказать, откуда взялся локационный импульс, если он вообще был настоящим. Да, это та же самая часть неба, где была парусная вспышка, но если мы начнем вздрагивать от каждой тени…
– Мне это не нравится, – сказала Страмбли.
– Тебе куча всяких вещей не по нутру, – заметил Тиндуф так просто и беззлобно, что даже Страмбли не сумела бы обидеться. – А я вот сестренкам Несс доверяю. Ежели они говорят, что за нами нетути корабля, – я им верю.
– Ты доверяешь кому попало, – покачала головой Сурт.
– Всенепременно, – согласился Тиндуф. – Пока он не напакостит мне, что бывает лишь однова.
– Если существует корабль, который нами интересуется, – сказала я, – он пойдет следом. В противном случае это просто мираж или какой-то совершенно посторонний парусник, оказавшийся здесь случайно. В чем нет состава преступления.
– И что же это, по-твоему, Адрана? – спросила Страмбли.
– Я думаю, нужно забыть об этом до тех пор, пока не изменим курс.
Страмбли откусила от ломтя и стерла масло с губ.
– Значит, Фура составила для нас план, да? Положившись на свой многолетний опыт в подобных делах?
Тиндуф постучал глиняной трубкой по столу. Он мягко улыбнулся и своим обычным примирительным тоном сказал:
– Давайте взглянем, чего она придумала, а потом будем приговоры выносить, ага?
Прозор выпила чаю.
– Это нам не навредит.
– Фура не вслепую делала свой выбор. – Я развернула тряпку с рваными краями, на которой отметила названия и основные детали потенциально пригодных для нас миров, и закрепила ее на столе четырьмя маломерными пистолями в качестве магнитов. – Она сочла, что лучше всего искать варианты во внешних процессиях, и я не думаю, что кто-то из нас станет по этому поводу возражать. Затем она сузила круг поисков, оставив только те миры, которые находятся немного в стороне от проторенных дорог. Мы не хотим слишком приближаться к месту, где идет бурная торговля, – оно, вероятно, кишит кораблями, и кто-то может понять, что мы собой представляем.
– Плевое дело, – хмыкнула Страмбли.
– Фура и это учла, – продолжила я. – Но я вернусь к подробным деталям, как только мы определимся с выбором. Так вот, я не хочу, чтобы вы решили, будто я исключаю какое-то место, прежде чем мы его обсудим. Первый из кандидатов Фуры – мир под названием Метерик, и он кажется достаточно хорошим для наших целей, но единственный из трех обладает поглотителем. То есть крутым гравитационным колодцем.
– Нам не подойти слишком близко под парусами, – сказала Прозор. – Значит, перемещение туда-обратно – только на катере.
– Если бы с горючим капитана Рэка дела пошли лучше, это не было бы проблемой, – сказала я. – Но так уж вышло, что мы не можем себе позволить расточительность, а путешествие к миру, подобному Метерику, ничего не оставит от наших запасов.
– Я правильно догадываюсь, что два других варианта попроще? – спросила Сурт.
Я кивнула:
– Катромил и Колесо Стриззарди. Полагаю, ни у кого из присутствующих нет опыта прямого взаимодействия с этими мирами?
– Встречала как-то разумника, который бывал на Катромиле, – сказала Прозор, не пожелав вдаваться в подробности. – А сама я побывала в сотне колесных миров, но никогда не слышала о Колесе Лиззарди…
– Стриззарди, – сказала я.
– Об этом тоже не слышала.
– Оба мира в отдаленных процессиях, – продолжила я, постукивая пальцем по ткани. – Ни тот ни другой не назовешь пульсирующим средоточием цивилизации, но нам такое и не нужно. Нам требуется место достаточно тихое и сонное, где можно без лишних хлопот разобраться с нашими делами. У того, кто захочет покинуть нас, будет вдоволь возможностей. Не исключено, что придется ждать несколько месяцев шанса купить куда-нибудь билет, но мы беремся покрыть расходы.
– Только не болтайте о своих приключениях, – предупредила Прозор. – Иначе нам придется вас разыскать и отобрать денежки.
Я улыбнулась Прозор, расценив ее слова так: какими бы ни были планы других, она останется на «Мстительнице».
– Сомневаюсь, что кто-то распустит язык. Это небезопасно. Фуре нравится Катромил, но у него есть одна особенность, о которой, я думаю, вы все должны знать.
– И какая же? – спросила Сурт.
– Его жители – не друзья Босы. – Я рассказала о спонсированной экспедиции и постигшей ее судьбе. – Ее там ненавидят всеми потрохами, и было бы неразумно впутываться в эту вражду. Если они заподозрят, что мы как-то связаны с Босой, все пойдет кувырком.
– И вряд ли кого-нибудь заинтересует наша версия, – прибавил Тиндуф, прежде чем глубоко затянуться трубкой.
– Да, проблема, – кивнула я здоровяку. – Если бы это зависело от меня, я бы не рискнула подвергнуть испытанию их оскорбленное чувство справедливости.
– Значит, надо держаться подальше от Катромила, – сказала Страмбли. – Без всякой гарантии, что в другом месте будет лучше.
– Мы не узнаем наверняка, пока не доберемся туда, – сказала я. – Но одно точно: подобных общеизвестных эксцессов, связанных с Босой, там не было. Значит, нет причин убояться нас с первого взгляда.
Сурт скептически скрестила руки на груди:
– Это действительно лучшее, что она придумала?
– Иногда вытягиваешь короткую соломинку, – сказала я. – А иногда все, что у тебя есть, – это короткие соломинки. Я согласна, ни один из вариантов не выглядит многообещающим, но доступные нам возможности ограниченны. Каждый из нас мог бы воткнуть булавку в «Книгу миров» и найти место получше, но придется обойтись теми местами, где мы не нарвемся на неприятности и не встретим другие корабли. Боюсь, что это исключает бо́льшую часть Собрания.
– Значит, Колесо Стриззарди, – решила Прозор, – если только у него нет каких-нибудь недостатков.
– Насколько мне известно, нет, – ответила я.
Остальные что-то пробормотали и неохотно кивнули.
– Если это все варианты, Адрана, – сказала Сурт, – то, я полагаю, выбираем третий. Сэкономим топливо.
Страмбли потерла шею.
– И сбережем голову на плечах. Мне так больше по нраву. Тиндуф?
– Я беру то, что дают. – Он задумчиво постучал по трубке. – Но одна мыслишка бередит старому Тиндуфу душу, Адрана. Может, они и не ссорились с Босой открыто, но это не значит, что отнесутся к нам по-дружески, когда увидят наши паруса, – точнее, когда ничегошеньки не увидят, что тоже плохо. Они все равно смекнут, кто мы такие и чего учудили.
– Он прав, – заметила Прозор.
– Они увидят наши паруса, – сказала я. – По крайней мере, некоторые из них. Боса не была дурой, она знала, что бывают случаи, когда нужно выдать себя за мирный корабль. Так что в трюме есть запас обычных парусов, чуть меньше двух тысяч акров. Они в плохом состоянии – скорее всего, сняты с кораблей, которые она ограбила после бортового залпа из гаусс-пушек, – но Боса не собиралась использовать их вместо ловчей ткани.
– Так какая нам от них польза? – спросила Сурт.
– Можно подвесить их снаружи на обычном такелаже, – подхватила идею Прозор. – Не имеет значения, сколько в них дырок, главное, чтобы с пары сотен лиг никто не разглядел.
– Зачем было Босе возиться с этими парусами, если она никогда не приближалась к цивилизованным портам? – спросила Страмбли.
– Иногда приближалась, – возразила я. – Кроме того, парус занимает не так уж много места, если его упаковать как следует, и даже тысяча акров парусины весит меньше бочки с топливом. Такелаж намного тяжелее.
– Это сработает, – сказала Прозор, сильно нахмурившись, как будто прокручивала все детали плана в голове. – Пристального изучения не выдержит, особенно если попадется знаток парусного дела, но весь фокус в том, чтобы нас и не рассматривали.
– Очень не хотелось бы вас огорчать, – сказала Сурт, – однако нам следует разобраться не только с парусами. Вы видели, на что мы похожи? – Она подалась вперед, чтобы подчеркнуть свою точку зрения. – На то, чем и являемся, – на пиратский корабль! Это ведро с гайками снаружи выглядит коллекцией кошмаров благодаря шипам и прочим жутким аксессуарам, которые Боса сочла нужным прицепить к корпусу.
– Согласна, – кивнула я, вспомнив, как мы возвращались на корабль после похода в шарльер. – Это серьезная проблема.
– Сколько времени лететь до Колеса Стриззарди? – спросила Прозор, логично предполагая, что я уже все рассчитала.
– Пять недель. Тридцать пять дней, плюс-минус один-два. До Катромила, если понадобится, доберемся немного быстрее.
– Мы и близко не подойдем к тому месту, где к Босе испытывают столь сильные чувства, – заявила Страмбли, потирая шею так, словно уже чувствовала на ней веревку.
Прозор задумалась. Она кое-что знала о том, как составить хитроумный план.
– Справимся, – сказала, наконец. – Настройка парусов – не совсем детская забава, но ведь и мы не дети. Если обманули Босу – ведь получилось же, – то сможем обмануть и олухов на Колесе Стриззарди, особенно с учетом того, что не хотим причинить им никакого вреда. А что касается корпуса – то, что было закреплено, можно и открепить, было бы желание.
– За пять недель? – с сомнением проговорила Сурт. – Даже меньше, ведь нам нужно будет выглядеть прилично, когда на нас посмотрят в телескоп или увидят на экране подметалы, на достаточно близком расстоянии.
– Стоит только начать, и все выйдет славненько, – заверила ее Прозор.
Сурт рассеянно поковыряла бутерброд и принюхалась, как будто улавливая запах плесени сквозь щедро намазанное на хлеб масло.
– Наверное, недели – лучше, чем месяцы, даже если придется стереть пальцы до пеньков. Уйдем мы с этого корабля или нет, припасы давно пора обновить.
– Согласна, – сказала я и позволила себе тихонько перевести дух, чувствуя, что сумела склонить экипаж к самому разумному из возможных планов. – Нам необходимо туда попасть, независимо от чьих-либо личных намерений. Но мы все равно должны четко осознавать риск. Может быть, он не такой существенный, как в вариантах с Метериком и Катромилом, но никто не встретит нас с распростертыми объятиями, если возникнет хоть малейшее подозрение о связи с Босой. – Я глотнула чаю и продолжила: – Пока что время на нашей стороне, но слухи пойдут, и все кусочки сложатся. Нужно использовать наше преимущество, пока возможно, и это означает, что мы должны побыстрее добраться до Колеса Стриззарди, позаботившись о том, чтобы наш корабль не внушал страх. – Я кивнула всем по очереди. – Соглашусь с Проз: мы справимся, если не будем сидеть сложа руки и чесать языки.
– А твоя сестра? – спросила Страмбли. – Она спокойно воспримет этот маленький мятеж и отказ от ее предпочтений?
– С Фурой сама разберусь, – пообещала я.

* * *

Я пришла к ней в каюту и несколько секунд изучала ее профиль, склоненный над журналами и резко выделяющийся на фоне пляски огоньков Паладина. Во второй раз возникла иллюзия, что я забрела к сестре, когда она была моложе: она восторженно погрузилась в книгу с картинками или головоломку, ее воображение устремилось к горизонтам за обоями, гостиными и лестницами, с которыми мы были так хорошо знакомы.
Каким бы ни было приключение, которое, по мнению Фуры, она заслужила, сестра переживала его сейчас. Прекрасный черный корабль под парусами, команда, выполняющая ее приказы, робот с разумом солдата на борту и все миры Собрания в ее распоряжении. И я спрашивала себя, не хочется ли ей, чтобы жизнь сложилась немного иначе. Проявив достаточно свирепости и решимости, можно заполучить то, чего больше всего жаждешь. Однако подобные победы часто сопровождаются осложнениями и муками, которые никто не принимает в расчет.
– Они согласились, – сказала я.
Фура оглянулась, и на ее лице вновь появилось жесткое выражение, как будто неподатливая маска проступила сквозь кожу.
– Значит, мы едины во мнении, что Катромил – лучший выбор?
– Не совсем так, – ответила я, чувствуя, что следует поскорее закончить с плохими новостями. – Они согласились, что Метерик – слишком рискованный вариант, учитывая все обстоятельства, и требует значительного расхода топлива. Но я рассказала, как народ Катромила обижен на Босу, и эту новость приняли не очень хорошо.
– В Собрании нет ни одного мира, где Босе были бы рады, Адрана.
– Я знаю, что это вопрос степени. Но сжигать чучела Босы – это уже чересчур, и, честно говоря, я не могу не согласиться с командой, раз уж нашлась альтернатива, в той же степени полезная, да и добраться к ней будет тоже просто.
Она прищурилась:
– Ты ведь внесла свою лепту?
Я медленно кивнула:
– Высказала мнение, на что имела полное право. Однако выбор был сделан свободно. Нет смысла делегировать решение, если не готов принять результат.
– Да, – произнесла Фура. Она вдруг затрепетала, словно сдерживая мощную ярость; я смотрела на сестру, а видела бочку с ракетным топливом, готовую взорваться. – Ты права… и я его принимаю. Я бы предпочла Катромил – если бы мы постарались, то избежали бы любых подозрений в том, что связаны с Босой. Но раз команда выбрала Колесо Стриззарди, я покорюсь. – Она взглянула на бумаги: плотный текст, написанный ее рукой, сопровождали запутанные вычисления из области небесной механики. – Значит, пять недель.
– Тиндуф предложил замаскировать сам корабль, в дополнение к парусам. Прозор согласна.
– Тогда мы немедленно направимся к Стриззарди. Ты… оценила погоду? В том смысле, кто где захочет остаться?
Я заметила, что, когда мы беседовали с глазу на глаз, сестра в какой-то степени отказывалась от спектакля, который разыгрывала для других. Она изъяснялась правильнее, а не так, словно родилась в рундуке космоплавателя. Как будто в глубине души понимала, что мы все еще играем в некую игру с переодеванием, которая началась в ту ночь, когда мы бросили отца в Зале Истории, и которая иногда приводила к смерти и увечьям.
– Трудно сказать. По-моему, Прозор с нами надолго, и не похоже, чтобы Тиндуф торопился уйти. От выводов насчет Страмбли и Сурт воздержусь. Может, им требуется лишь возможность уйти – и, заполучив ее, они с радостью останутся на борту.
– А ты, раз уж мы заговорили об этом?
– Я еще не закончила с нашей маленькой эскападой, Фура. Как и ты, я хотела бы увидеть немного больше. Но если смотреть дальше следующих пяти недель, то все зависит от того, какова наша цель.
– У нас есть корабль и команда. Я думала, что наша цель ясна.
– Для тебя – возможно.
Ее взгляд был пытливым, но не враждебным.
– Я не вижу, в чем заключается трудность.
– Вот в чем, – сказала я. – Если не считать того, что нам не хватает пары компетентных разумников, мы готовы участвовать в той же игре, что и любой другой капер. Взламывать шарльеры, находить сокровища, продавать их на мирах – зарабатывать себе на жизнь таким образом, со всеми взлетами и падениями, которые связаны с профессией.
– Вот почему я так стремилась заполучить те бочки с топливом, – сказала Фура.
– Не сомневаюсь, что у тебя были планы насчет топлива. Уверена, ты не прочь взломать еще пару шарльеров. Но я думаю, что в твоей голове крутятся идеи, выходящие за рамки обычного каперства.
– И какие же?
– Что-то более грандиозное и, вероятно, более опасное. Я знаю тебя, сестра. Может, не так хорошо, как раньше, но достаточно хорошо, чтобы распознать озабоченность. То, что Боса поведала тебе о пистолях незадолго до смерти, не идет у тебя из головы.
– Будет лучше, если я все это проигнорирую, верно?
– Ее дело – ее безумие – не обязано стать нашим.
– О, я могу держать Босу на расстоянии вытянутой руки, – сказала Фура небрежно. – Мне хватит компании светлячка – в моем черепе нет места для еще одного подселенца.
– Надеюсь, ты в этом уверена.
– Еще как. Она ведь не меня пыталась обратить, помнишь? Не считая краткого периода в конце ее жизни, после того как я спасла тебя, мы с Босой были едва знакомы.
– Да, – сказала я, размышляя о том, что она сделала с Босой. – Но, с ее точки зрения, ты с лихвой компенсировала это.
– Послушай, – произнесла Фура более рассудительным тоном, – я не строю никаких предположений относительно этих пистолей. Но если они и существуют, то это все равно краденые деньги, правильно? Возможно, вся эта болтовня о мертвых душах, запертых в пистолях, – просто чушь. Как ты и сказала, Боса пошла бы на все, чтобы купить себе еще несколько вздохов. Но надо быть глупцом, чтобы отвернуться от склада с пистолями, если он принадлежит нам.
– Мм… – протянула я, не убежденная этим внезапным переходом к хладнокровной жадности. – А как, собственно, мы распорядимся этими деньгами?
– Если Боса грабила корабли так долго, как гласит легенда, то в ее тайнике могут без дела лежать миллионы многомерных пистолей. – Сказано это было с тихим благоговением. – Они наши, Адрана. Мы могли бы поделить их между членами команды и разойтись. Никто не узнает, откуда они взялись. Пистоли тем и хороши, что их нельзя ни пометить, ни отследить. И пока мы будем тратить свои доходы осторожно, чтобы не обесценить пистоли, уже имеющиеся в обращении, сможем жить хорошо.
– Рада, что ты все обдумала.
– Просто поразмыслила как следует, душа моя. Но можно сделать и нечто большее, чем просто почивать на лаврах. Помнишь, как плохо банки обращались с нашим бедным отцом? В кои-то веки у нас появились бы рычаги воздействия на них, сестра. Финансовая мощь, о которой наши дорогие покойные родители и не мечтали. Отец всегда платил свои долги – он был слишком горд, чтобы этого не делать. Но когда он нуждался в ссуде, чтобы ухаживать за матерью или позаботиться о своем здоровье, разве кто-нибудь его пожалел? Он был прекрасным, гордым человеком, и банки вознаградили его за честность и преданность бессердечным пренебрежением. – Она шмыгнула, по переносице пролегли морщинки. – Мы могли бы стать силой в Собрании, с которой ему пришлось бы считаться. Разве это не прекрасно?
– У тебя всегда получалось находить оправдания для любого поступка.
– Это ведь ты заломила мне руку и заставила сбежать из дома.
– Что перевернуло нашу жизнь с ног на голову. – Я вздохнула, не желая ссориться с Фурой. Было время, когда я выигрывала любой спор, будучи на десять месяцев старше и хитрее, но сейчас это преимущество мало значило. – Но все эти разговоры – лишь предположения. Ты абсолютно не представляешь себе, с чего начать поиски сокровищ.
– Уверена, что она никогда не упоминала о них при тебе.
Я снова вздохнула, задаваясь вопросом, сколько раз мы уже проходили через это.
– Боса лелеяла меня как возможную преемницу, не раскрывая всех своих тайн. И мы не посетили ни один шарльер, ни один мир между тем моментом, когда меня похитили, и тем, когда ты пришла за мной.
– Не важно. – Фура бросила взгляд на лежащие на столе журналы. – Годный ключ к этой тайне должен находиться где-то на корабле. Паладин рано или поздно найдет его; нет ничего, что он не смог бы найти, имея достаточно времени. Но он должен быть осторожен – нельзя торопить события. Может, корабль и не такой разумный, как Паладин, но все равно в нем есть какая-то хитрость. Есть вероятность, что он запутает или сотрет свои секреты, если заподозрит вмешательство.
– Я думала, это наш корабль.
– Так оно и есть – телом он наш, но вот душой – не вполне. Но не бойся, сестра. Мы будем осторожны и внимательны и очень скоро добьемся его верности. И заставим выдать свои богатства.
– Я слушала кости, – сказала я небрежно, подумав о том, что с удовольствием полистала бы эти дневники, представься такая возможность.
Фура неодобрительно взглянула на меня:
– Я считала, что мы договорились.
– Договорились. Ни одна из нас не должна оставаться наедине с черепом. Но он умирает, а ты вечно занята другим. Во всяком случае, я подумала, тебе стоит узнать про мой улов: чужой разум и два слова.
На ее лице отразилась борьба любопытства с раздражением.
– Какие слова?
– «Рассекающая ночь». Старое название этого корабля. Кто-то очень старался не думать о нем, особенно в тот момент, когда почувствовал меня.
– Тебе не следовало…
Я оборвала ее мягким, уверенным тоном:
– Я знала, что ты не обрадуешься, и хорошенько подумала, прежде чем говорить. Остальным я пока ничего не сказала, они и так достаточно напуганы. Но я думаю, можно извлечь несколько выводов из этого названия. Кому-то известно, кто мы такие, и я твердо убеждена, что разум, который я почувствовала, находится на корабле, который дал локационный импульс и парусную вспышку, замеченную Сурт. Нас преследуют. И я могу предположить только одну причину, по которой кто-то мог на такое решиться.
– Нас хотят захватить, – произнесла Фура с чем-то вроде благоговения в голосе. – И верят, что у них получится.

Глава 7

Мы повернули к Колесу Стриззарди. Мы теперь возвращались в Собрание длинным параболическим маршрутом, лавируя в потоке, исходящем от Старого Солнца. Меняли наш угловой момент и тем самым медленно и кропотливо осуществляли небесный эквивалент поворота оверштаг.
На десять дней на корабле вновь установилось некое подобие нормальности. Несмотря на усиленное дежурство в обзорной рубке, вспышек больше не наблюдалось. Старое Солнце погрузилось в глубокий и покойный сон, без извержений и протуберанцев, которые могли бы помешать работе наших систем, и потому не было никакой возможности использовать подметалу скрытно. Нас не засекли, и мы не осмеливались на ответный локационный импульс. Я не возвращалась в комнату костей, и, насколько мне было известно, Фура тоже.
На самом деле я дошла до того, что воспользовалась старым трюком Прозор – протянула нитку поперек дверного проема. Правда, в моем случае это был волос. Всякий раз, когда я осматривала дверь комнаты костей, он был на месте. Вообще-то, меня это не удивило. Покрытый трещинами череп заботил Фуру еще меньше, чем меня. Думаю, она опасалась, что часть безумия Босы все еще пребывала внутри его, дожидаясь нового вместилища. Никто из нас не будет слишком сожалеть, когда он наконец перестанет работать.
Это было напряженное время, что помогло всем нам успокоиться. Помимо несения вахты в обзорной рубке, каждый должен был помогать в изменении облика корабля. У нас было меньше пяти недель, чтобы закончить эту работу, ведь нам предстояло попасть в зону досягаемости подметалы и телескопа задолго до того, как прибудем в пункт назначения.
Прозор была права: «Мстительница» должна была пройти проверку с первого взгляда. Однако если первый взгляд обнаружит что-то поддельное, мы немедленно окажемся в беде.
Трудоспособных членов команды было всего шестеро, и каждому надлежало внести свою лепту. Мы быстро договорились о разделении труда, о сменах и бригадах, расписанных по часам и вахтам. Большинство операций требовалось провести снаружи, что означало многократное надевание и снятие скафандров, а также прохождение через шлюзы. Мы знали: чтобы не отстать от графика, надо отладить процесс – все должно работать как часы.
Золотое правило гласило, что один, а лучше двое всегда должны находиться внутри корабля. Один – чтобы убедиться, что вышедшие наружу смогут вернуться, если вдруг заклинит шлюз. Еще один – на случай, если первый возьмет да и помрет. Вот почему Тиндуф и Сурт остались на борту, когда остальные отправились на Грохотун. Также благоразумие требовало следить за подметалой и трещальником, и кто-то должен был по возможности сидеть в обзорной рубке.
Поэтому мы разделились на три бригады, распределив вахты по схеме, которая была одинаково честной и одинаково изнурительной. Фура и Сурт – первая бригада, Страмбли и Прозор – вторая, а Тиндуф и я – третья. Каждая бригада состояла из одного бывшего члена команды капитана Ракамора и одного бывшего члена команды капитана Труско, что допускало некоторое дублирование и позволяло избежать любых проблем с недоверием или фаворитизмом.
Нам всем пришлось тяжело, не буду притворяться, что было иначе. Но это было лучше, чем сидеть и беспокоиться, не в силах избавиться от тревожных мыслей. Теперь наши головы и сердца были заняты практическими делами, подготовкой к вахтам, выходом наружу и возвращением, заботой о скафандрах и инструментах и неизменным планированием следующего шага. Любопытное дело: хотя мы уставали и существовала вероятность того, что нас преследуют, общее настроение улучшилось. На камбузе было больше смеха, чем когда-либо с тех пор, как мы захватили корабль, пусть веселье и казалось слегка вымученным, вечно на грани превращения в зевоту.
В глубине души, думала я, мы все – существа порядка. Нам нравится разделение труда и отдыха, и мы особенно счастливы, когда течением наших дней управляет некая структура.
Эту роль взяло на себя вахтенное расписание. Первая бригада шесть часов спала, шесть часов работала снаружи, потом отдыхала дважды по шесть часов. Двенадцать часов отдыха подряд – звучит здорово, но на самом мы никогда не испытывали недостатка в неотложных делах, включая приготовление пищи и мытье посуды, раз уж мы все на время позабыли о безделье.
У второй бригады вахты были такие: сон, работа снаружи, отдых и снова работа снаружи. Третьей бригаде пришлось тяжелее всего: сон, отдых, а потом – две смены снаружи подряд, двенадцать потных часов в вакуумном снаряжении без передышки. Однако эта пара многое успевала сделать, потому что не тратила время на прохождение через шлюз между сменами.
Никто бы не согласился на такой график, но на следующий день порядок работы менялся: первая бригада отрабатывала двойную вакуумную смену, а вторая две смены подряд отдыхала.
Может показаться, что неэффективно спать всем в одни и те же часы. Но таков обычный распорядок маленького корабля, и он значительно облегчает организацию приема пищи, а также гарантирует, что шум проходящих через шлюзы и обслуживающих скафандры не помешает отдыхать другим. Шести часов было более чем достаточно, даже несмотря на усталость после вакуумной смены. В условиях, близких к невесомости, возместить истраченные организмом ресурсы проще, чем на поверхности мира.
Таков был распорядок вахт, а чем мы занимались на протяжении каждой из них – отдельная история. У нас не было парусного мастера, но Тиндуф смыслил в этом деле больше остальных, так что именно наша бригада должна была придать парусам «Мстительницы» вид, наиболее близкий к нормальному, использовав две тысячи акров обычной парусины. Работа была медленная, кропотливая, но не представляла особой сложности или опасности, помимо тех неудобств, которые были неотъемлемой частью труда в вакууме. Прежде чем мы начали, Тиндуф нашел кусок парусины размером со стол и набросал на нем план предстоящей работы: тонкими линиями нарисовал «Мстительницу», похожую на крошечного жука, приколотого в центре огромного веера из такелажа и парусов. Его замысел состоял в том, чтобы убрать некоторые паруса из ловчей ткани и заменить их обычными, а еще – добавить несколько сотен лиг дополнительного такелажа, к которому мы прицепим заурядную парусину, чья единственная роль – сделать наш облик дружелюбным.
– Мы уже не будем так дефилировать, как нонеча, – предупредил Тиндуф, с сожалением поглаживая подбородок. – Например, передача крутящего момента накроется медным тазом, и придется запускать ионные, чтобы это дело компенсировать. Но в кои-то веки полюбуемся на собственные паруса.
– Как и тот, кто следит за нами, – проворчала Сурт.
– Ничего не поделаешь, – сказала я. – Мы либо выполняем эту работу, либо навсегда отказываемся от заходов в порты, а чтобы успеть, нельзя упустить ни часа. Но можно свести риск к минимуму, да, Тиндуф? Развернуть отражающие поверхности таким образом, чтобы спрятать их от того, кто у нас за кормой, и он не увидит больше, чем уже увидел. Если за кормой вообще кто-то есть. После поворота мы там никого не заметили.
– Люблю оптимистов, – пробормотала Страмбли.
– Ага, я тоже, – ухмыльнулся Тиндуф.
Я была довольна тем, что совместный труд сблизил нас. Тиндуф почти не разговаривал, когда был снаружи, предпочитая напевать под нос – обычно это были колыбельные или какие-то бессмысленные песенки. Если это меня раздражало, я могла уменьшить громкость трещальника, обеспечивающего связь между нашими скафандрами, но, как правило, мне нравилось слушать, как он бормочет и напевает, ведь это означало, что все идет хорошо. Навострить уши следовало в тот момент, когда он замолкал: наверняка что-то порвалось, запуталось или застряло.
Пожалуй, я была рада, что не попала в одну из других бригад. Не потому, что мне не нравились эти люди, а потому, что нам с Тиндуфом досталось куда более приятное задание. Другие бригады должны были придать кораблю более симпатичный вид, а это оказалось гораздо сложнее, чем поменять несколько парусов.
И даже не просто сложно, а почти невозможно, по крайней мере за пять недель. «Мстительнице» было суждено выглядеть злобной. Злоба вросла в ее обводы, и с этим мы мало что могли поделать. Как и у «Скорбящей Монетты», у нее были «глаза» по обе стороны корпуса, чуть позади челюсти. Каждый глаз представлял собой самое большое окно, и на обоих кораблях оно было расположено на камбузе, где команда проводила большую часть времени бодрствования. Но глаз «Скорбящей Монетты» находился чуть выше, благодаря чему она выглядела дружелюбнее. На «Мстительнице» глаз сидел низко, почти на одной линии с челюстями, наводя на мысль о некой форме помешательства. А еще он был меньше; корабль как будто многозначительно хмурился. Общее впечатление не улучшали ни челюсти, усаженные острыми металлическими зубами, ни многочисленные грозные шипы, торчащие из корпуса, словно отравленные иглы.
План состоял в том, чтобы срезать или замаскировать как можно больше этих уродливых штуковин, но часть из них выполняла функции, связанные с навигацией и управлением парусами, что затрудняло демонтаж. Затем – обычные и ирисовые люки, которые пришлось переделать, чтобы они меньше походили на орудийные порты, скрывающие целые батареи гаусс-пушек, или, по крайней мере, чтобы количество этих портов с виду было таким же, как у заурядного вспыльчивого капера.
Ремонтникам приходилось трудиться снаружи: с помощью инструментов разбирать поддающееся разборке, срезать остальное, и при этом бдительно следить за ловушками, стараясь ни на что не наткнуться и не продырявить скафандр вместо корабельной детали. Для резки у них были приспособления из запасов Страмбли, которые включали разное – от сверл и пил до энергетических лучей и миниатюрной горелки, работающей на том же топливе, что и катер, и способной рассекать большинство предметов, как нож масло. Тем не менее дело продвигалось медленно: кое-какие части корпуса были сделаны из странных металлов – скорее всего, добытых в шарльере и устойчивых ко всем обычным методам резки. Неудивительно, что хоть жертвы Босы Сеннен и палили по «Мстительнице» из гаусс-пушек, им не удалось повредить корабль. Если отрезанные части были достаточно малы, мы на всякий случай утаскивали их внутрь.
Ничто из перечисленного не стало для меня проблемой, однако кое-что заставляло радоваться, что я не участвую в таких работах. На протяжении лет – и даже веков – с Босой пытались воевать многие. Как и в случае с нашей подругой Гарваль, пиратка прибегала к особому способу поддержания дисциплины. Решив кого-то убить, она прикрепляла мертвое – или еще живое – тело к корпусу снаружи. Если жертве следовало прожить достаточно долго, чтобы посыл Босы надлежащим образом дошел до всех, то в скафандр помещали систему жизнеобеспечения, а затем его прибивали гвоздями или приваривали к неровным обводам корабля. Гарваль была последней, кого повесили под выступающим из верхней челюсти острием бушприта – под тем самым острием, на которое в итоге напоролась сама Боса. Таких мертвецов на корпусе накопилось множество – больше, чем нам показалось, когда мы впервые увидели пиратский корабль. В некоторых местах толщина слоя составляла три-четыре трупа. Когда мои товарищи отламывали эти тела, как струпья плотной ржавчины, нам открывались крупицы загадочной истории корабля. Я содрогалась при мысли о книге страданий, в которую были вписаны имена покойников, или о том, сколько времени длились мучения этих несчастных. Но мы ничего не могли для них сделать, кроме как выбросить останки в Пустошь. В таких похоронах мало чести, и, возможно, не все заслуживали даже этого, но я предпочитала думать о покойниках хорошо, раз уж не знала их судеб.
Работа продолжалась. Мы спали, ели, трудились, отдыхали, устало рассказывали друг другу о том, с чем столкнулись, или обдумывали планы на следующий день. Когда одна из двух других бригад возвращалась, я внимательно следила за поведением товарищей. Они были веселы, если все прошло хорошо, а если нет, отмалчивались, не делились опытом, лишь обменивались настороженными взглядами. Я сдерживалась, не выпытывала, и остальные поступали так же. И так было понятно: найдены новые доказательства того, что жестокость Босы была запредельной. Я уже увидела и услышала достаточно, чтобы хватило на целую жизнь. Чем скорее мы сотрем память о ней с этого корабля, тем лучше.
На одиннадцатый день после того, как мы изменили курс, с парусами случилось то, что случилось, – и после этого события приняли совсем другой оборот.

* * *

Мы с Тиндуфом работали в ту смену одни. Возились с такелажем в лиге от корабля, который выглядел ужасно маленьким с такого расстояния – темное зернышко, застрявшее посреди более густой тьмы. Уже выполнили все, что полагалось по графику, но не успели отправиться в обратный путь, как Тиндуфа встревожили показания тензометрических датчиков, и он пожелал осмотреть участок старых парусов – убедиться, что ничто не порвалось и не запуталось.
Целая секция лиселей из ловчей ткани – более десяти квадратных акров – была испещрена дырами и местами отделилась от такелажа. Вертелась вокруг него, словно живое существо, – пляшущая, складывающаяся, извивающаяся завеса невероятной черноты. Мы разглядывали эту жуть, словно загипнотизированные, пока Тиндуф не вынес вердикт:
– В нас стреляли, Адрана. Никаких сомнений.
– Стреляли? – повторила я, понимая и не желая понимать, ведь могло же существовать какое-то другое объяснение, более приемлемое, чем действия насильственного характера.
– Скорее всего, парус-сечью. Ею заряжают гаусс-пушки, как обычными снарядами, но летит она не так быстро и не в корпус корабля. Некоторые разумники называют эту штуку виноградницей, но стреляют-то ею по парусам, а не по виноградникам, так что я предпочитаю говорить «парус-сечь».
– А это не могло случиться давно, при нападении Босы на капитана Труско?
– Нет, я совершенно уверен: это новое. Я внимательно слежу за тензометрическими датчиками, узнал бы, случись нам угодить под парус-сечь. Сдается, это случилось в последнюю смену.
Я включила трещальник ближнего действия.
– Паладин?
– Да, мисс Адрана?
Голос робота звучал слабо и скрипуче, но так и должно было быть. Мы до предела снизили мощность, чтобы наши переговоры нельзя было перехватить уже в тысяче лиг от корабля.
– Паладин, похоже, что в нас стреляли. Тиндуф говорит, парус-сечью. Она разорвала в клочья весь лисель. Твои сенсоры уловили что-нибудь похожее на атаку?
– Нет, мисс Адрана… Совершенно точно нет.
Фура, которая не могла находиться слишком далеко от Паладина, – я представила ее за столом, строчащей в этих своих журналах, – прервала наш разговор:
– В нас не могли стрелять, Адрана. Мы бы сразу поняли. Была бы вспышка гаусс-пушки, видимая или тепловая, и наверняка удар по корпусу.
– Тиндуф считает, что это произошло в течение последних часов.
– Тогда, возможно, мы наткнулись на мусор. Все-таки к Собранию приближаемся.
Я увидела сквозь забрало, как Тиндуф медленно покачал головой. Он не посмел открыто перечить моей сестре, но дал мне понять, что думает.
– Мы закончили смену, возвращаемся, – сказала я. – Но мне не нравится, как это выглядит. Никто не выйдет наружу, пока не обсудим случившееся.

* * *

В каюте Фуры нас было четверо: Тиндуф, Прозор, мы с сестрой… Впрочем, с Паладином пятеро.
– Вспышку гаусс-пушки обычно не видно, – говорила Прозор. – Ствол не раскаляется настолько, что его можно заметить, потому что для парус-сечи нужен магнитный импульс куда слабее, чем для выстрела обычным снарядом.
Фуру это не убедило.
– Тогда в чем смысл, позволь спросить?
– В лишении маневренности, детка. Парус-сечью стреляют по парусам, а не по корпусу. Если она и попадет в корпус, то просто отскочит, не причинив особого вреда.
– И корабль можно захватить целым, не уничтожая его, – сказала я.
– Да, по идее, – согласилась Прозор. – Нет ничего более уязвимого, чем паруса. Как правило, единственное, что не дает кораблям порвать друг друга на ленточки, – это хорошие манеры.
– И все же, – сказала Фура, взмахивая металлической рукой, – мы здесь. Все еще живы, и наши паруса на девяносто девять процентов целы. Согласитесь, если этот залп предназначался для того, чтобы вывести нас из строя, получилось не очень.
– Я бы не стала дрыхнуть без задних ног, – возразила Прозор. – Если позади нас корабль, то это могла быть просто пристрелка. Возможно, они еще не совсем точно определили нашу позицию или находятся слишком далеко для меткого выстрела. Но надеются подойти поближе.
Фура могла твердо стоять на своем, но если все доводы были против нее, то она обычно отказывалась от своей позиции, хотя и не без труда.
– Ты повидала немало погонь, Проз, и я не стану придираться к твоим выводам. Вопрос в том, чем мы можем ответить. Дать бортовой залп и надеяться, что намек будет понят?
– Они лучше определили наше местоположение, чем мы – их, – сказала я. – У нас есть лишь участок неба, а они сумели по крайней мере один раз засечь нас с помощью локационного импульса. Но даже если бы мы достаточно точно знали их координаты, надо бы очень крепко подумать, прежде чем стрелять.
– Это почему же? – спросила Фура.
– Потому что мы лезем из кожи вон, чтобы не выглядеть так, будто играем по старым правилам этого корабля. – Я стукнула ладонью по столу, подкрепляя свои слова. – Мы обыкновенные каперы. Это не спектакль, это то, что мы есть – и чем намерены остаться.
– В нас стреляли! – Фура широко распахнула глаза, как будто высказала чрезвычайно простую мысль, которую я не понимала из-за чрезмерной тупости или упрямства.
– Возможно, – согласилась я. – И даже вероятно. Но мы не можем быть уверены, что это не случайность. Если ответим огнем, то вызовем эскалацию, а также дадим им понять, что они сумели повредить наши паруса, и это будет чрезвычайно полезной информацией. Если выстрелим более тяжелыми снарядами, чем парус-сечь, то со стороны покажется, что мы ведем себя совсем как Боса Сеннен – реагируем нагло, с чрезмерной кровожадностью. А если откроем канал связи и попытаемся их убедить в наших добрых намерениях, то, опять же, выдадим свое местоположение.
– И что бы ты посоветовала?
– Я бы попросила Тиндуфа усилить ионную тягу, чтобы у нас появился шанс выйти из зоны досягаемости. Еще следует приостановить все работы вне корабля, за исключением тех операций, которые проводятся на корпусе или вблизи него, – надеюсь, по нам не нанесут прямого удара. Удвоить пост в обзорной рубке и внимательно следить за подметалой и трещальником, помогая Паладину, насколько это возможно. А мы с тобой тем временем внимательно послушаем череп.
– Кости тебе что-то нашептали?
Я вздохнула, признавая, что пора стать более откровенной с другими членами команды, начиная с Тиндуфа и Прозор.
– Да, кое-что. Кажется, я коснулась разума другого чтеца костей, который знает, кто мы. Я отчетливо уловила название «Рассекающая ночь», и прежде чем этот разум почувствовал меня, думаю, он тянулся к какому-то другому чтецу. Скажем так, хотел перед ним отчитаться.
– Домыслы, – фыркнула сестра.
– Да, как и то, что в нас стреляли. Это всего лишь домыслы, потому что у нас есть только парусная вспышка, локационный импульс и несколько дырок в лиселе. Но я знаю, что чувствовала, и склонна доверять интуиции. Этот корабль, что бы он собой ни представлял, действует не сам по себе.
– Это ничего не меняет, – сказала Фура, не в силах подавить явные признаки беспокойства. – Мы все-таки должны двигаться прежним курсом. Через три недели будем в пределах видимости с места назначения, и работа должна быть закончена гораздо раньше. – Но сестра посмотрела на меня, и я как будто увидела в ее глазах неохотное согласие. – Опасно держать слишком многих из нас на снастях, если есть риск получить еще один залп парус-сечи. Но проигнорировать проблему нельзя.
– Мы можем отложить прибытие.
– Это выглядело бы странно для наблюдателя, если он есть, – сказала Прозор. – Нет веской причины не продолжать путь, имея все преимущества.
– Она права, – сказала Фура после долгого вздоха. – Единственное решение – работать быстрее и эффективнее, чтобы достичь большего за меньшее время и с меньшим количеством людей, занятых снаружи. Мы с Сурт восемь часов ковыряли одну-единственную деталь с плакировкой. Это само по себе плохо, но наши горелки жгут то же топливо, что и катер, а его запас обильным не назовешь. – На ее лице появилось решительное выражение. – Но у нас есть инструменты, которые режут почти что угодно, – надо лишь пожелать ими воспользоваться.
– Нет, – отрезала я.
– Мы не достанем их снова, – сказала Прозор. – По крайней мере, пока смерть не постучится в нашу дверь.
– Если не закончим работу, – произнесла Фура, – весьма вероятно, что именно так и случится. У нас есть оружие призрачников. Мы не должны бояться использовать то, что принадлежит нам по праву.
– Ой, не нравятся мне эти жуткие штуковины, – сказал Тиндуф за всех нас. – Но если они помогут разделаться с работой поскорее…

* * *

На следующее утро, когда все проснулись, мы с Фурой отправились за ключами от хранилища, где лежали доспехи и оружие призрачников. С тех пор как эти вещи использовали, чтобы застать Босу врасплох, мы держали их взаперти в склепе с металлическими стенами рядом с комнатой костей, над длинной галереей с боковыми батареями гаусс-пушек. Это было сделано по обоюдному согласию, чему предшествовали самые бурные дебаты нашей новой команды. Существовало твердое мнение, что вещи призрачников должны быть уничтожены или выброшены в космос при первой же возможности.
Никому из нас они не нравились.
Доспехи и оружие призрачников представляли собой древнюю технологию. Они были добыты в шарльере под названием Клык, где хранились в инкрустированных золотом ларцах. Фура несколько раз рассказывала мне об экспедиции, каждый раз слегка приукрашивая факты. Я также читала ее рассказ в «Истинном и точном свидетельстве».
Когда поисковики впервые открыли ларцы, показалось, что те пусты.
У технологии призрачников было такое свойство, благодаря которому она ускользала от прямого взгляда. Смотреть надо было искоса, краем глаза, причем не слишком стараться. Это позволяло углядеть стеклянные доспехи, шлемы, кирасы, наручи, наплечники, а также стеклянные ножи, мечи и пушки – или то, что мы предпочитали называть пушками, поскольку не знали лучшего слова.
Время от времени я осмеливалась отпереть дверь и заглянуть в хранилище с вещами призрачников. Моя первая реакция всегда была неизменной. Все исчезло! Каким-то сверхъестественным образом наше сокровище испарилось, остались только голые стены.
Но потом я спохватывалась и заставляла себя не пялиться, а скосить глаза и сосредоточиться на какой-нибудь воображаемой вещи за пределами помещения. И лишь тогда удавалось заметить очертания того, для чего я с трудом могла подыскать название. Так я убеждалась, что оружие и доспехи призрачников никуда не делись.
– Нам нужно только то, чем можно резать, – сказала Фура после долгой паузы, в течение которой она, должно быть, занималась тем же, что и я: сначала испугалась, что реликвии пропали, а затем убедила себя, что это не так. – Пушки слишком опасны, а лишняя броня ничего не даст.
– Может, сейчас не время этим пользоваться?
– За нами гонятся, душа моя, – сказала сестра мягким, жалостливым тоном, как будто я могла забыть о преследующем корабле. – Если не сейчас, то когда?
– Ты боишься, – сказала я, дивясь тому, что ее целеустремленность что-то может поколебать.
Фура как будто опешила:
– Да, боюсь. А ты разве нет?
– Я в ужасе. И рада этому, как и тому, что тебе страшновато. Значит, она не слишком глубоко в меня забралась, как и светлячок – не слишком глубоко в тебя.
Фура потянулась за ножом, намеренно отведя взгляд, чтобы направить свои металлические пальцы на рукоятку, а не на лезвие.
– Помнишь, когда в последний раз держала в руке такую штуку? Кажется, когда прижимала лезвие к моему горлу.
– До чего же неблагодарный поступок, – саркастически заметила я.
– Я тебя не виню, да и с какой бы стати? Ты заразилась от Босы безумием. Но мы тебя вылечили? Вот и славненько. – Она раскрыла мою ладонь и вложила в нее нож так нежно, точно это был венок из цветов. – Видишь? Я доверяю тебе безоговорочно, даже когда у тебя клинок призрачника. Стала бы я это делать, если бы подозревала, что в тебе осталась хоть крошка от Босы?
– Полагаю, – тихо проговорила я, – рано или поздно ты сама все узнаешь.
– Можно ли тебе доверять?
– Можно. Но не только мне. Любому из нас.
– Хочешь сбросить камень с души, сестрица?
– Ты очень легко сдалась.
– Сдалась?
– Когда команда воспротивилась твоему выбору направления. Думала, ты поднимешь шум, но ты восприняла это очень спокойно.
– Судя по тону, ты бы предпочла, чтобы я действовала вопреки решению команды и навязала собственное?
– Ни в коем случае. Но это заставило меня задуматься: что же это было за предпочтение, если ты так легко отказалась от него.
– Говорят, светлячок заставляет видеть заговоры там, где их нет. В каждом шепоте мерещится предательство, а близкие друзья становятся врагами. Забавно, что светлячок живет во мне, а не в тебе.
На нас обрушилось молчание. Я сказала слишком многое и тем самым превратила смутное чувство в осязаемое подозрение. Фура не сделала ничего, чтобы развеять это подозрение. Если на то пошло, она только усилила его. Но мы обе, должно быть, поняли, что дальнейший разговор принесет больше вреда, чем пользы.
В задумчивом укоризненном молчании мы извлекли остальные режущие инструменты, под которыми я подразумеваю ножи, мачете и мечи, – все, что имело лезвие и рукоятку. С этими ужасными клинками нужно было обращаться осторожно, потому что при малейшей ошибке они со свистом рассекали все, что оказывалось на их пути, – в этом команда Босы убедилась на собственном горьком опыте.
Разобравшись с режущими штуковинами, мы снова заперли хранилище, но не раньше, чем убедились, что остальные вещи все еще там. Проделано это было в том же бессловесном режиме. Наша коммуникация сводилась к холодным взглядам и коротким кивкам.
Поначалу ничего плохого не происходило.
Вахтенное расписание немного изменилось, промежуток, когда обзорная рубка оставалась незанятой, сократился до считаных часов, а мы с Фурой все больше времени проводили в комнате костей, иногда находясь там вдвоем, и моя сестра отбросила свои колебания; но все же чаще я бывала там одна. Я могла бы упрекнуть Фуру за то, что она не взяла на себя должную долю этого бремени, но подобные аргументы на сестру действовали редко, и к тому же я верила, что она искренне объяснила причину своего отвращения. Имея внутри себя светлячка, она столкнулась с достаточным количеством проблем, чтобы прибавлять к ним еще и шепоты пришельческих черепов. Мы обе помнили ночные кошмары, постигшие нашу подругу Гарваль, которую череп на корабле капитана Ракамора довел до безумия. И хотя Гарваль выдавала себя за более способного чтеца костей, чем была на самом деле, никому из нас не хотелось разделить ее участь.
В остальном же, с учетом наших мрачных предчувствий, работа вернулась в прежнее русло, но перемены ускорили темп. Инструменты призрачников сильно упростили нам жизнь. Отсутствие необходимости бороться с тканью корабля было значительным преимуществом, и если теперь обнаруживался какой-нибудь нежеланный аспект его облика, то беспрепятственно устранялся. Конечно, мы были осторожны, чтобы не отрезать что-нибудь жизненно важное, и многое удалялось таким образом, чтобы позже вернуть на место, если понадобится.
К восемнадцатому дню всем стало ясно, что наши усилия приносят некоторую пользу. Внешний вид корабля заметно изменился, и верилось, что вскоре перемен будет достаточно для достижения наших целей.
Мы с Тиндуфом прикрепили тысячу акров парусины, и с каждым днем наши пальцы становились все проворнее. Яркие паруса выделялись на фоне ловчей ткани, как серебристые окна, прорезанные в небе.
– Я-то смекаю, что тут не все по норме, – сказал Тиндуф. – Но я смыслю в такелаже, а люди, которые просто посмотрят и увидят обычные паруса, не станут искать то, чего нету.
Я согласилась. Это был лучший отвлекающий маневр, на какой мы могли надеяться, и он должен был всего лишь сработать на расстоянии. К тому моменту, как мы приблизимся к порту, паруса все равно будут убраны. Все внимание сосредоточится на корпусе корабля, чьи воинственные очертания чудесным образом преобразились благодаря нашим трудам. Самые большие колючки и шипы мы спрятали, обернув парусиной, скрывающей их грозный облик так же, как мебель утрачивает свои явные очертания под пыльными простынями.
Парусина была тонкой и легко рвалась, но ее выкрасили конопатящим составом, тем же самым, что мы использовали для устранения протечек корпуса, и это придало ей достаточную прочность. То же самое было проделано и с орудийными портами гаусс-пушек: парусиной мы замаскировали большинство отверстий, оставив ровно столько, чтобы было понятно: наш корабль имеет скромные возможности самообороны. Зубы мы спрятали, окутав дополнительным слоем парусины «челюсти» стыковочного отсека.
Мало что можно было предпринять для смягчения зловещего прищура основного глаза или для выравнивания покрытой струпьями поверхности корпуса, с которой мы сняли так много жертв Босы. Но ремонтники натянули больше парусины поверх худших участков и покрасили все, что могли, отличными от черной красками, чтобы изменить облик корабля и сделать его более симпатичным. Вопрос заключался в чувстве меры: корабль не должен быть слишком весело размалеван. Для меня «Мстительница» оставалась злобной, но это свойство смягчилось, пусть маска в некоторых местах и была опасно тонкой.
Между тем каждый час работы приближал нас к Собранию. Несколько раз в своем «Свидетельстве» Фура упоминала, как красиво выглядят все эти миры, особенно когда смотришь извне. Наверное, с домами все то же самое: они кажутся более привлекательными, когда стоишь на холодном перекрестке, глядишь на желтые освещенные окна величественного здания и представляешь себе, как живут люди внутри. На самом же деле там можно задохнуться от уюта и тепла. И все-таки я не стану отрицать, что зрелище было красивое, и когда Тиндуф чем-то занялся, подарив мне пару минут свободного времени, я не преминула насладиться.
Старое Солнце почти скрылось из вида. Его заслоняло слишком много миров – они миллионами весело скользили по своим орбитам, словно косяки рыб мимо какого-то древнего фонаря, все еще светящего из мутных глубин. Большинство миров были не только безымянными, но и необитаемыми, и, возможно, их почти никогда не посещали. Из всех потенциальных мест в Собрании люди могли кое-как существовать на двадцати тысячах – то есть там, где держалась атмосфера.
Но свет Старого Солнца падал на все миры без разбора, и каждый раз, когда он встречал на пути камень, или шарльер, или зеркало, помещенное в космосе, чтобы помочь кораблям с ориентированием, он менял траекторию или окрашивался в тот или иной цвет, менялся от синего к красному или от красного к пурпурному, как будто Собрание было пятьюдесятью миллионами маленьких осколков цветного стекла, болтающихся в калейдоскопе с единственной целью – создавать мерцание и блестки, вовлеченные в причудливый гипнотический танец. Палитра Собрания наводила на мысли о вечерних платьях, озаренных свечами гостиных и тускло поблескивающих драгоценностях в отделанных бархатом шкатулках. Охотно признаюсь, что мною завладела легкая тоска по дому, когда я подумала обо всех удовольствиях, о роскоши, от которой мы с сестрой отказались. В такие минуты моя решимость ослабевала, и я против воли размышляла о том, не вернуться ли на Мазариль, оставив эту полную приключений новую жизнь. Может быть, не сегодня, может быть, не завтра, а когда у нас прибавится пистолей, чтобы на пенсии обустроить уютное гнездышко. Но потом я вспоминала огромный и пустой дом, ожидавший нас, если его еще не забрали отцовские кредиторы, и участок земли, где отец воссоединился с нашей матерью, и ностальгия делалась чуть менее соблазнительной.
И еще я упрекала себя в том, что у нас не все дела улажены. Пусть даже точная суть этих дел, похоже, была яснее для Фуры, чем для меня.

Глава 8

Даже учитывая чередование рабочих смен, все равно оставалась шестичасовая вахта, когда обе бригады трудились снаружи и внутри корабля оставались только мы с Тиндуфом.
С наступлением четвертой вахты одна из находившихся на боту бригад надевала скафандры и присоединялась к той, которая отрабатывала две вакуумные смены подряд. Поразмыслив как следует, я решила, что это самое удобное время, чтобы тайком заглянуть в дневники Фуры.
На девятнадцатый день Фура и Сурт отрабатывали двойную вакуумную смену. Страмбли и Прозор вышли наружу, чтобы присоединиться к ним на время четвертой вахты, а мы с Тиндуфом были внутри. К концу третьей вахты мы покончили со всеми делами, заварили чай, сыграли в карты, потолковали о такелаже и парусах, и я вытерпела больше песен Тиндуфа, со словами и без, чем можно требовать от любого здравомыслящего существа. Корабль слегка вздрогнул, что с ним время от времени случалось, и на одной из статусных консолей в камбузе загорелся янтарный огонек. Тиндуф покачал головой, скорее с легким раздражением, чем с досадой, – эта встряска и индикатор состояния говорили об общей неисправности в одной из цепей, питающих ионный двигатель.
– Я скоренько, – сказал он, как будто мы рисковали заскучать друг без друга.
– Ладно, Тиндуф, я все равно хотела кое-что посмотреть в «Книге миров». Как закончу, пойду спать – я устаю, когда не работаю.
– Если хочешь, возьми мою книжку, – любезно предложил Тиндуф.
– Спасибо, в рубке есть копия, и я хорошо разбираюсь в том издании.
– Как вам будет угодно, мисс Адрана.
Тиндуф взял свою глиняную трубку и, оттолкнувшись, двинулся в сторону кормы. Я ждала, пока не убедилась, что он не вернется раньше срока. Из всех звуков слышался лишь топот магнитных ботинок по наружной стороне корпуса, где остальные четверо продолжали трудиться.
Я отправилась в рубку управления и пару минут провозилась там, изучая приборы и экраны, а также Стеклянную Армиллу, – я восхищалась ею, как любой хрупкой и драгоценной вещью. Впрочем, на самом деле я набиралась храбрости, чтобы войти в каюту Фуры. Но прежде чем сделать это, подошла к одной из прикованных цепями полок и взяла «Книгу миров», чтобы притвориться, будто читаю ее, если Тиндуф неожиданно вернется.
Более того: я действительно пролистала до статьи о Колесе Стриззарди:

* * *

Колесный мир в тридцать седьмой процессии. Четыре спицы, фиксированная ступица и оборудованные причалы как в центре, так и на ободе. Длина окружности составляет девятнадцать лиг, все доступное пространство имеет атмосферу и удобные условия проживания. Единственный населенный пункт – Порт Бесконечный, непрерывное узкое поселение, растянувшееся по всему ободу и в настоящее время вмещающее триста сорок тысяч жителей. Некогда довольно процветающее, ныне Колесо Стриззарди переживает менее бурные времена, и потенциальным посетителям следует… 

* * *

Именно то захолустье, которое нам обещали. Я захлопнула книгу с такой силой, что поднялось облачко пыли. Продолжая сжимать ее в руке, покрывая обложку темными пятнами пота с ладони, я направилась к двери, которая вела в смежную каюту Фуры. Я никогда не видела эту каюту запертой, и если бы у моей сестры вдруг появилась такая привычка, это бы вызвало ропот глубокого недовольства. Честно говоря, я испытала лишь подобие облегчения, когда дверь открылась от моего толчка. Окажись она на замке, у меня бы появился повод отказаться от моего плана.
Можно удивиться тому, как я могла любить сестру и восхищаться ею, быть благодарной за все, что она сделала для меня, и все-таки беречь в душе маленький сгусток недоверия относительно ее побуждений. Кому-то покажется, что с моей стороны это было странно, что я вела себя холодно и немилосердно. Все, что могу предложить в свое оправдание, – это уверенность в том, что наши чувства были взаимны, и такое положение вещей существовало задолго до того, как мы отправились в космос. Таков результат детства, на протяжении которого две девочки примерно одного возраста жили вместе, получали домашнее образование и были вынуждены довольствоваться обществом друг друга. Наши развлечения часто основывались на сокрытии информации или намерений от сестры. Это означало, что в раннем возрасте мы превосходно усвоили: доверять друг другу целиком и полностью нельзя.
Так оно и продолжалось до настоящего времени, только вот игры стали серьезнее. Я с опаской относилась к переменам в Фуре, вызванным светлячком, и к тому, как далеко они могли зайти, но это было только частью проблемы. Она по собственной воле изменилась – и теперь мне было сложнее ее узнать, понять или предсказать, как она поступит. Я знала, что сестра решила не делиться со мной кое-какими мыслями. Если взглянуть на ситуацию с точки зрения Фуры, я понимала ее сомнения по поводу электрической, химической и психологической обработки, которой меня подвергла Боса Сеннен. Я заявляла, что следов Босы в моем организме не осталось, и мне самой хотелось в это верить, но для Фуры слов было недостаточно. Должно быть, она беспокоилась, что я притворяюсь, а в нужный момент вернусь к предыдущей роли. Я решила не указывать сестре на то, что именно она живет в каюте пиратской капитанши, одержимая пистолями и возмездием.
Правда заключалась в том, что в нас обеих до некоторой степени присутствовала Боса: во мне, потому что она намеренно запечатлела себя, и в Фуре, потому что сестре пришлось стать похожей на пиратку, чтобы убить ее. Однако это означало, что сгустки взаимного недоверия крепнут и растут, словно эхо, усиливающееся с каждым своим возвращением, и я не могла придумать, как исправить дело.
От того, что я пороюсь в вещах Фуры, ситуация не может стать лучше, разумеется. Но мне нужно заглянуть в эти дневники.
Я закрыла за собой дверь каюты, не заперев ее. Немного помедлила, убеждаясь, что снаружи продолжается топот и нет никаких признаков того, что Тиндуф вернулся на камбуз.
Паладин был главным, что привлекло мое внимание; в его шарообразной голове мерцали крошечные огоньки, и эта голова была единственным источником света в каюте. Световой плющ здесь не рос, хотя в других местах недостатка в нем не было. Фура не пускала растение в свое жилище.
– Я могу вам помочь, мисс Адрана?
– Спасибо, сама справлюсь, – тихо ответила я.
Я подошла к нему, разглядывая предметы на столе, удерживаемые магнитами. Дневники, чернильницы, пресс-папье и пистоли – вещи, изначально принадлежавшие Босе или взятые на корабле капитана Труско. Несколько изданий «Книги миров», одно гораздо более раннее, чем том, который я держала в руке. Рассказ самой Фуры о ее приключениях: «Истинное и точное свидетельство». Я открыла его машинально, как делала много раз, поскольку, что бы ни думала о сестре в последнее время, я никогда не переставала восхищаться усердием, с которым она заполнила эти страницы.
Они были вложены в обложку «Книги миров» 1384 года издания, – когда-то принадлежавшая капитану Ракамору, эта книга была одной из немногих осязаемых связей с нашим бывшим нанимателем, а потому имела большое значение и для меня. Мои пальцы погладили старый форзац с мраморным узором, который был поврежден еще до того, как Боса его изуродовала. Возможно, все дело в моей повышенной бдительности, но я заметила одну вещь, которая раньше ускользала от внимания. В нижнем углу форзаца было пятно, где мраморная бумага стерлась почти до основного материала обложки. Похоже, это произошло не само по себе. Мне подумалось, что кто-то пытался избавиться от сделанной там надписи.
Отложив книгу – в эту комнату меня привела не она, – я обратилась к журналам. Узнать их было довольно легко. Я видела оба раскрытыми на столе, когда Фура читала один и делала записи в другом. Они были прижаты пистолями, которые я передвинула, мельком бросив взгляд на номинал и поразившись тому, с какой небрежностью я теперь обращаюсь с многомерными монетами. Журналы начали дрейфовать прочь от стола, и я потянулась к ним свободной рукой.
– Уверены, что я не смогу помочь, мисс Адрана?
– Она просила тебя хранить от меня какие-нибудь секреты, Паладин?
Из его динамиков донесся быстрый взволнованный стрекот, похожий на звук биржевого тикера, который отец когда-то держал в гостиной на первом этаже, когда у него были акции, за которыми стоило следить.
– Я обязан служить и защищать вас обеих, насколько это в моих силах.
– Полагаю, это означает, что такая просьба могла прозвучать, но подобное противоречит твоим глубинным программам. Разве что она уговорила Сурт перемонтировать твои основные приоритеты.
Он что-то протрещал и опять вспыхнул.
– Мои приоритеты непоколебимы и не зависят от внешнего влияния. Я служу сестрам Несс, но я не раб, а свободная машина – робот Двенадцатого Заселения, солдат и защитник, удостоверенный свидетель Последних Дождей Сестрамора.
– Знаю. Мне не следовало спрашивать. И вообще, я сожалею о некоторых вещах, которые сказала и сделала тебе на Мазариле. Ты хорошо помнишь дом, Паладин, или эти воспоминания были повреждены, когда тебя сломали?
– У меня была одна жизнь, потом другая, а теперь – эта. Я помню очень многое, но забыл гораздо больше. Вы никогда не были так жестоки, как вам кажется, и очень часто я заслуживал вашего презрения, потому что не был полностью жив.
Чувствуя, что прямым допросом я добьюсь немногого – да мне и не хотелось беспокоить робота без нужды, – я оглядела стол в поисках улик, и те не преминули броситься в глаза.
На столе, прижатые магнитами, лежали два листочка, явно вырванные из вахтенных журналов или чего-то подобного. Разлинованные, с напечатанными заголовками, заполненные от руки. Один – обычным, разборчивым почерком, зато другой – причудливыми угловатыми значками, которые показались мне какой-то разновидностью шифра.
Я сосредоточилась на том листе, который могла прочитать, и изучила содержание записей.

4/7/96 15:00 усиление потока, восьмерка в девятку – убрали сол-брамсели на всякий случай 
19/7/96 03:00 штиль, но на предстоящую вахту прогноз усиления активности до среднего уровня 
30/7/96 09:00 восьмерка снизилась до семерки – предположительно благоприятные условия, но благоразумно оставить штаг-завал-тали на крыльях по правому борту 
13/9/96 18:00 затишье, идем под всеми парусами 
14/9/96 09:00 затишье, переходящее в слабое волнение 
21/9/96 12:00 внезапный шторм, десять в одиннадцать и выше, трещальник и подметала отключились; вакуумный парусный аврал… 

То, на что я смотрела, явно представляло собой рутинные записи, какие велись на любом космическом корабле. На двух листах таблицы были разные, но в каждой сверху вниз шла колонка дат, и разборчивые записи касались наблюдений за солнечной погодой и реакции на нее капитана.
И тут я все поняла.
– Этот журнал погоды принадлежал капитану Труско, да, Паладин?
– Мне не было сообщено о происхождении документа, мисс Адрана. Меня просто попросили сопоставить записи с записями в зашифрованном журнале.
– Который принадлежал Босе Сеннен. Это журнал погодных наблюдений «Рассекающей ночь». Разные корабли, но подверженные одним и тем же погодным явлениям, скажем так.
– С моей стороны было бы неразумно комментировать это.
– Тебе и не надо – я сама могу соединить точки. Записи не совпадают во всех деталях – оно и понятно, корабли находились не в одной и той же области пространства, – но все равно есть с чем работать, верно? Она заставила тебя использовать эти журналы, чтобы взломать личный шифр Босы.
Паладин прекратил трещать и мигать огоньками.
– Я сделал что-то не так, мисс Адрана?
– Нет… ничуть. Ты отлично справился. Если Боса шифровала свои записи, будет справедливо отыскать способ их прочитать.
Я все еще держала в руках журналы. Оба были с застежками, и если бы они оказались заперты, это был бы конец истории. Но Фура оставила журналы незастегнутыми. Я открыла один и пролистала множество страниц, исписанных тем же угловатым почерком, пока не дошла до середины, где страницы стали пустыми.
Личный дневник Босы Сеннен, подумала я. Вероятно, прервавшийся в тот момент, когда ее угораздило во второй раз столкнуться с моей сестрой.
Я снова пролистала густо исписанные страницы. Оттенок чернил то и дело менялся, но, похоже, все записи были сделаны одной рукой. Не стоило этому удивляться. Если Боса вела журнал так же долго, как выслеживала корабли, ей потребовалось гораздо больше одного тома, чтобы записывать свои размышления. Это всего лишь последний из них, и, без сомнения, если бы я могла взглянуть на более старые версии, стали бы очевидными свидетельства того, как личность Босы перемещалась из одного тела в другое. Если бы не вмешалась Фура, вскоре один из этих дневников оказался бы заполнен моим почерком.
На страницах, покрытых сплошным текстом, глазу не за что было зацепиться. Разве что время от времени встречался фрагмент, подчеркнутый красным. Я очень хорошо знала этот оттенок, как и все мы. Это были особые чернила Фуры, те самые, которыми она писала «Истинное и точное свидетельство».
Я поднесла книгу поближе к глазам; щурясь, всматривалась в те места, которые она подчеркнула. Всегда одна и та же последовательность символов, с незначительными отличиями.
Определенное слово, определенная фраза, решила я.
Я вернула журнал на место, положив сверху пистоль, как было, когда я пришла.
Затем открыла вторую книгу. Хватило одного взгляда, чтобы узнать почерк Фуры. Он изменился с тех пор, как мы были детьми, но не сильно. Хотя ей приходилось заставлять свои жестяные пальцы двигать пером, это было явно легче, чем научиться писать другой рукой. Строчки были вдавлены в страницы, словно некое послание, начертанное на камне. В них ощущалось что-то напряженное, сжатое, как будто вся ярость и разочарование перешли из пальцев в чернила, а теперь ждали своего часа, как взведенный капкан.
Я переворачивала страницы. В тишине каюты они издавали скользкий шелест, как при заточке ножниц. Я прислушивалась к топоту по корпусу, ловила признаки возвращения бригад в шлюз, но пока что поблизости от меня никого не было.
Записи были фрагментарными, а не последовательными. Последняя часть книги пустовала, но и по всему тексту имелись пробелы, ни одна страница не была заполнена сверху донизу. Я предположила, что Фура переводила отрывки из дневника Босы. Не систематически, с самого начала, а по частям.
Я снова открыла первый журнал и сверила тексты. Если на одной странице было три подчеркнутых раздела, то на соответствующей странице книги Фуры – три фрагмента. Если подчеркнутые разделы отсутствовали, страница оставалась пустой.
Я прочитала некоторые переведенные фрагменты, и полные предложения встречались редко.

кусок ловчей ткани, который мы сегодня выбросили, принес бы пистолей на миллион мер, если бы мы этого хотели 
застукали, когда он прятал пистоли в своей каюте, с явным намерением удрать с корабля 
от шести до семи миллионов пистолей по текущей рыночной стоимости 
шарльер напомнил ей пистоль, но на самом деле совсем не 
набила ему брюхо пистолями, как намек тем, кто пойдет против меня 
пришлось заняться делами, так что выделила пистоли, хотя это и причиняет мне боль 

Мне стало холодно. Я знала, что держу в руках вещь, которую Фура не торопилась мне показывать, и следовало бы положить журнал обратно на стол, прежде чем я увижу то, о чем буду сожалеть.
Но я ничего не могла с собой поделать.
– Пистоль или пистоли, – прошептала я вслух. – Вот как ты это делаешь. Выискиваешь эти слова и отталкиваешься от них. Верно, Паладин?
– Я всего лишь сделал то, о чем меня попросили, мисс Адрана.
Теперь у меня затряслись руки. Я знала, что Фура проявляет интерес к пистолям, и едва ли могла винить ее за то, что она пытается узнать побольше о занятиях Босы. Но я впервые столкнулась со взломом секретных кодов или методичными попытками раскопать конкретную информацию, связанную с пистолями. Вероятно, Фуре потребовалась исключительная сдержанность, чтобы не похвастаться сравнением метеорологических записей.
Дрожащими пальцами я перевернула несколько страниц в дневнике Фуры. Слово – имя? – бросилось мне в глаза, подчеркнутое тут и там в переведенных отрывках.

можно доверить Лагганвору пистоли 
если кто-то должен передать пистоли от моего имени, лучше Лагганвор, чем Растрик или Маллери. Но я бы предпочла сделать это сама 
отправила Лагганвора на катере, сказала, что лучше ему вернуться не с одним пистолем, если не хочет увидеть мою дурную сторону. Он думает, я к нему неравнодушна, раз подарила глаз. Но я это сделала только для того, чтобы он служил мне лучше 

Я пробежала вперед, от дурного предчувствия лоб защипало, как от ночного пота.

Лагганвор залег на дно с моими пистолями. Если он будет благоразумен, никогда больше не произнесет мое имя. Но благоразумный человек не перешел бы мне дорогу. Рано или поздно он проболтается, и я не могу этого допустить. Кроме того, я бы хотела заполучить глаз обратно. 

Из этих обрывков складывалась картина. У меня были только общие очертания, но этого хватало. Боса была вынуждена вести какие-то дела с окраинами цивилизации, заключать редкие, но необходимые сделки. Разумеется, не лично, а через добровольных посредников. Этот Лагганвор был либо членом экипажа, либо агентом, которому она могла доверять. Она дала ему пистоли и отправила с поручением. И он смылся, унося с собой ее деньги и угрожая раскрыть ее секреты.
За этим последовал рассказ Босы о мерах, которые она приняла, чтобы снова найти Лагганвора. Она собирала сведения, как всегда тайком, прислушиваясь к слухам и шепотам из черепа. Лагганвор унизил ее, а она была не из тех, кто может махнуть рукой на прошлое. Она хотела найти его и заставить замолчать, наверняка самым лютым образом, чтобы больше ни у кого не возникло глупых идей.
Найти, подвергнуть пыткам, убить.
Судя по записям, Боса намеревалась догнать Лагганвора, но вместе с тем была занята другими, столь же неотложными делами. Одним из них, как я вскоре поняла, было улаживание старой обиды – или, по крайней мере, незаконченного дела – с Полом Ракамором. Потом случилось всякое, и в конце концов сама Боса умерла, а Лагганвор так и остался непонятно где.
Интересно, знает ли он, как ему повезло? Знает ли, что никогда не увидит черных парусов за кормой?
Затем кое-что еще привлекло мое внимание, и лишь через несколько секунд я убедилась, что мне не мерещится.
Фура выписала некоторые из наиболее обоснованных предположений Босы о том, где может скрываться Лагганвор. Тяжелая натруженная рука сестры расположила их столбиком, и каждая строчка была вдавлена в бумагу чуть сильнее предыдущей.
Большинство названий ничего мне не говорили.

Проскл 
Рустрелл 
Зансер 
Сциллмаф 

Но одно я с недавних пор знала. Оно было последним в списке; Фура обвела его своими особыми чернилами:

Колесо Стриззарди 

Я закрыла журналы и убедилась, что они лежат на ее столе точно так же, как я их нашла.
– Паладин, слушай меня внимательно.
– Я слушаю, мисс Адрана.
– Не прошу тебя лгать. Насколько мне известно, раньше ты мне не лгал, и я это ценю. Но если Фура не задаст прямого вопроса, не рассказывай ей об этом разговоре и о том, что я была в каюте.
– Это необычная просьба, мисс Адрана.
– Ты прав. Но поскольку я не требую от тебя намеренно лгать или скрывать сведения, которые у тебя попросят, не сомневаюсь, что подобное в твоих силах.
– Могу я узнать, каковы ваши намерения?
Когда я по-шпионски просматривала записи Фуры, меня бил озноб, но теперь внутри поднималась горячая волна. Я поняла, что остальную команду и меня превратили в невольных сообщников: мы думали, что действуем вопреки ее воле. История о культе ненавистников Босы на Катромиле могла быть подлинной, но Фура упомянула о ней в разговоре, точно зная, какой эффект это произведет на нас. Моя коварная, лживая сестра играла нами, словно марионетками в театре теней.
Я вспомнила, как однажды приставила нож к ее горлу, когда она впервые нашла меня в комнате костей во время сражения с Босой. Гнев, который я в тот раз испытала, вспыхнул вновь. Вместо того чтобы прогнать его прочь, я позволила ему остаться, согреть меня изнутри; золотое сияние заполнило грудную клетку.
– Я обдумываю их, – сказала я.
Я не собиралась убивать ее за предательство или даже жестоко наказывать. Она же моя сестра. Но без кое-каких болезненных вещей не обойтись. Если это светлячок заставляет ее действовать таким скрытным, недоверчивым образом, я сделаю справедливые послабления. Но подобное лишь удвоит мою решимость что-нибудь предпринять, прежде чем я потеряю Фуру навсегда.
Перед тем как покинуть каюту, я еще раз убедилась, что все вещи в порядке. Сестра в конце концов узнает, что я здесь побывала, но хочется верить, что не с помощью Паладина. Пусть это произойдет, когда я сама решу признаться.
Я закрыла дверь и задержалась в рубке управления, глядя на Стеклянную Армиллу и размышляя о том, как искусно Фура обыграла меня, превратила в свое орудие и заставила убедить остальных. Я чувствовала отвращение к себе, как будто стала в некотором смысле соучастницей.
– О Фура, – сказала я. – Как же мы дошли до такого?
Я опять услышала лязгающие шаги по корпусу. Не одна пара ботинок, а несколько, и двигались они быстро. Я вышла из рубки и вернулась на камбуз, планируя нацепить приятную мину и не выдать свое открытие даже намеком.
Появился взволнованный Тиндуф. С нахмуренным лбом и стиснутыми зубами он напоминал избалованного младенца, который вот-вот захнычет.
– Что-то не так с ионными? – спросила я, гадая, от чего здоровяк мог так встревожиться.
– Нет, Адрана, но работнички возвращаются слишком быстро, как по мне. До конца смены еще далеко, и это дурной знак.
– По трещальнику что-нибудь передавали?
Он покачал головой:
– Как и большинство штучек-дрючек на этом корабле, трещальник работает только тогда, когда ему взбрендит.
Лязгающие шаги огибали корпус в направлении главного шлюза. Мы с Тиндуфом молча кивнули друг другу, без слов понимая, что надо побыстрее добраться туда. Шлюз находился под камбузом, в сторону кормы от стыковочного отсека, зажатый между складским помещением и какими-то внутренними механизмами, связанными с управлением парусами. Попасть туда было нелегко даже без скафандра, но я хорошо изучила все уголки и закоулки корабля.
Когда мы добрались до шлюза, в ушах щелкнуло: корабль выпустил в космос немного дыхали. Это означало, что ремонтники возвращаются быстро, не утруждая себя обычными церемониями. Резервной дыхали у нас было достаточно, однако такая спешка не предвещала ничего хорошего. «Это дурной знак», – подумала я, вторя словам Тиндуфа, словно в моем черепе поселилось его эхо.
Главный шлюз был достаточно велик, чтобы вместить четырех человек одновременно, и они были там, когда дверь открылась. Я быстро оценила увиденное. С Фурой все в порядке, она уже снимает шлем. С Сурт и Прозор вроде тоже ничего не случилось. Но что-то произошло со Страмбли.
Ее принесли, и вокруг них пузырилась кровь; казалось, исходила из нижней части ее ноги. Я с трудом сглотнула – вид крови все еще смущал меня. После засады, которую устроила Фура, внутри корабля плавало чудовищное количество этого вещества, и я все видела – но спрятала в дальнем закоулке памяти, как и многие другие воспоминания, связанные с теми событиями.
– Что случилось? – адресовала я вопрос Фуре.
– Я вызывала вас по трещальнику. Где вы шлялись, черт возьми?
– Мы не слышали никаких трещальных передач, – сказала я, и Тиндуф подтвердил кивком. – Но мы же здесь, верно? Что произошло?
– Похоже, опять в нас стреляли, – донесся сквозь решетку в шлеме голос Сурт. – Сбили шпринтовый парус в шестидесяти лигах от корпуса. Мы были далеко, но снасти лопнули и отлетели назад, и Страмбли запуталась в них. К счастью, не повредили скафандр, но она порезалась кинжалом призрачников…
– Я не… порезалась, – пробормотала Страмбли.
И хотя голос был слаб, я обрадовалась: она в сознании, раз может говорить.
– Помогите донести ее до лазарета, – попросила Прозор, едва переведя дух.
Мы с Тиндуфом сменили Прозор и Сурт, дав им время снять шлемы и отчасти восстановить силы, которые они потратили, когда тащили Страмбли в шлюз. К счастью, теперь ее нести было совсем недалеко – по узкому проходу между механизмами управления парусами, в небольшой, но хорошо оборудованный лазарет, расположенный сразу под батареями гаусс-пушек и чуть впереди комнаты костей.
У Босы была своя операционная, но это всегда было второстепенным предназначением отсека. Пиратка прозвала его комнатой доброты, и здесь она свершила большинство своих кар, особенно тех, что подразумевали наркотики, режущие инструменты и другие пыточные средства. Там же она проводила «лечение», которое помогало изменить лояльность человека или разрушить его старые представления о правильном и неправильном. Кое-что из этого было связано с хирургией, кое-что зависело от электричества и препаратов, но неизменным было то, что в этом отсутствовал малейший намек на милосердие. Я провела слишком много времени в лазарете, чтобы задерживаться там без необходимости. Дни и недели, когда ее шепот блуждал в моем разуме, когда она пыталась привить мне свой образ мыслей, запихнуть искажающий осколок своей души в мою душу, чтобы он пустил там корни. Дни и недели, когда она прижимала электроды к моей коже или впрыскивала жгучие жидкости. Достаточно было оказаться рядом с этим помещением, чтобы вспомнить те долгие часы; войдя же, я оказывалась во власти жестоких запутанных мыслей, злобных садистских идей, которые казались одновременно чужими и абсолютно присущими мне. Она обошлась со мной мягко, увидев во мне естественную преемницу и поэтому сведя физические наказания к минимуму. Другим пришлось куда хуже. Желая поставить кого-нибудь в пример остальным – беднягу, который не был ей нужен живым, здоровым или в здравом уме, – Боса творила с ним нечто неописуемое. Стоны, крики или всхлипы доносились из комнаты доброты по сети переговорных трубок, проникающих в каждый уголок корабля.
Но это была еще и операционная, а поскольку ее содержимое можно было применить в благих целях, с нашей стороны было бы расточительством этого не делать. Поэтому мы заблокировали переговорные трубки, выбросили или разобрали все, что предназначалось только для пыток, и сохранили остальное, чтобы лечить травмы и болезни, какие могли с нами случиться.
– С тобой все будет в порядке, – сказала я Страмбли, когда мы уложили ее на обтянутую кожей кушетку, служившую одновременно кроватью и операционным столом.
– Я не… порезалась, – повторила Страмбли. – Не виновата. Нож повернулся. Ничего бы не случилось, если бы не парус-сечь…
– На нас действительно напали? – спросила я.
– Да! – рявкнула Фура, и светлячок вспыхнул вокруг ее глаз и на висках. – И мы бы дали сдачи, будь на то моя воля. Приходите ко мне в каюту, как только закончите тут.
– А где сейчас вещи призрачников? – спросила я.
– Все еще снаружи, – ответила Прозор, помогая Страмбли по частям снять скафандр, в то время как над раненой ногой все еще пузырилась кровь. – Заперты в рундуке, как будто мы просто поменялись сменами.
Инструменты, с помощью которых мы меняли облик «Мстительницы», хранились в приваренном к корпусу ящике.
– Ты видела, как это случилось? – спросила я, предполагая, что они работали рядом.
Но Прозор резко покачала головой:
– Меня там не было – я распутывала снасти за изгибом корпуса. Вернулась – гляжу, а Страмбли попала в беду. Паладин что-нибудь увидел на подметале ближнего действия?
– Нет, я обо всем узнала, когда вы вернулись.
– Хорошо, что не было декомпрессии, – сказала Фура, встретившись со мной взглядом.
– У ножа призрачников толщина лезвия – несколько атомов, – сказала Прозор. – Хоть он и вошел глубоко, пробив скафандр, осталась дыра толщиной с волосок, когда Страмбли его вытащила.
– Прости, Страмбли, – сказала я, и она вскрикнула от боли, когда я сняла поврежденную часть скафандра.
Под герметичной броней было несколько слоев тканевой изоляции, пронизанных гибкими трубками для регулирования температуры, и все слои пропитались кровью. Но кровотечение вроде ослабевало – вероятно, потому, что рана была такой чистой и узкой.
– Это поможет, – пообещала Сурт, доставая шприц из аптечки.
– Ты точно знаешь, что там? – прошептала я, боясь, как бы она не впрыснула Страмбли один из карательных препаратов Босы.
Сурт кивнула, смягчая мои опасения. Прозор, Тиндуф и Фура сняли верхнюю часть скафандра, и Сурт смогла закатать рукав, чтобы добраться до плеча. Она ввела снадобье очень грамотно, и волна облегчения прошла по телу Страмбли почти сразу. Взгляд сделался рассеянным, а потом веки затрепетали и раненая погрузилась в блаженное состояние, близкое к обмороку.
Я наклонилась, чтобы осмотреть рану, с которой сняли пропитанную кровью ткань. Она была на левой ноге, примерно посередине голени, чуть ближе к наружной стороне от воображаемой линии между коленной чашечкой и ступней. Длиной с мой мизинец и с виду не серьезнее, чем порез от бумаги.
– Могло быть и хуже. – В мягком тоне Сурт слышалась вопросительная интонация.
– Да, у нее все еще есть нога, – кивнула я. – Но у нас это самая тяжелая травма с тех пор, как мы захватили корабль, и рисковать нельзя. Рану надо промыть и зашить, а потом будем молиться, чтобы кости, нервы и кровеносные сети оказались не повреждены.
– Не знала, что ты училась в медицинской школе, – сказала Фура.
– Не училась. – Я поглядела на нее долго и задумчиво, испытывая искушение рассказать о том, что нашла в ее каюте. – Просто взываю к здравому смыслу. В рану могли попасть фрагменты ткани скафандра, и они должны выйти наружу, прежде чем причинят какие-нибудь неприятности. Будь у Паладина тело, он бы просканировал рану, но все, что у нас осталось, – это его голова.
«Которая занимается заковыристым переводом по твоему поручению», – прибавила я про себя.
– Рану очистить смогу, – сказала Сурт, роясь в аптечке. – Но я никогда ничего не шила.
– Я не парусный мастер, – произнес Тиндуф, – но шить мне приходилось изрядно. Заштопаю ее, будет как новенькая. – Он подумал несколько секунд. – Ну, не такая новенькая, чтобы не обзавестись шрамом и историей, которую можно будет потом рассказывать. – Тиндуф с нежностью посмотрел на свои испещренные шрамами и пятнами пальцы. – Мы же любим шрамы, да еще как.
– Просто вылечите ее, – потребовала Фура, отворачиваясь от пациентки.
Пока она это делала, я заметила кое-что в батарее приборов на левом рукаве скафандра, который она еще не успела снять.
– Ты сказала, что вызывала нас по трещальнику?
Она повернулась ко мне:
– Да, несколько раз, но никто не отвечал.
– Ты на неправильной волне. – Я кивнула на панель управления. – Или она сбилась, когда ты проходила через шлюз, или ты забыла, какая для корабля, а какая – для катера. – Я пожала плечами, удовлетворенная доказательством того, что мы с Тиндуфом не спали на вахте. – Мы догадались, что возникли проблемы, когда вы все разом двинулись назад раньше времени.
Фура скривилась от злости, но у меня было ощущение, что большая часть ее гнева направлена на скафандр, а не на меня.
– Будь оно все проклято!
– Ты всерьез собираешься мстить? – спросила я. – Мы даже не знаем, в кого целиться, не говоря уже о том куда.
– Скоро узнаем, – пообещала Фура.

Глава 9

Я пришла к Фуре в каюту, как она и просила. Моя сестра сидела за столом с таким невозмутимым видом, словно ничего особенного не случилось. Никто на нас не нападал, Страмбли не ранили, и я не вмешивалась в предположительно личные дела Фуры. Интересно, а при других обстоятельствах какие-нибудь перемены в расположении вещей на столе могли бы оповестить сестру о том, что я сделала? Но хотя ее лицо выражало гнев и решимость, светлячок потускнел, и я не видела никаких признаков того, что появились какие-то новые подозрения помимо тех, что питала она вот уже несколько месяцев.
– Думаю, со Страмбли все будет в порядке, – рискнула начать я. – Если рану удастся промыть и Тиндуф ее хорошо зашьет. В крайнем случае по прибытии получим все, что нужно для лечения, – лететь осталось чуть больше двух недель.
– Возможно, мы доберемся немного раньше, – сказала Фура. – Ты не взглянула на Стеклянную Армиллу по пути?
– А надо было?
– Ты должна помнить, что там есть шарльеры – красные шарики на длинных черенках, вблизи от Пустоши.
– Мы не свернем к шарльеру, – решила я пресечь мысль в зародыше.
– А разве я сказала, что свернем? – оскорбленным тоном спросила Фура. – У нас и так топлива в обрез. Нет, я лишь хотела привлечь твое внимание к маленькому черному шарику вблизи от нашего нынешнего местоположения.
– Я решила, что это очередной шарльер.
– Возможно, когда-то он был шарльером, или обитаемым миром, или безымянным камнем. Теперь у него нет имени, потому что он не фигурирует ни в каких картах, альманахах, таблицах эфемерид – по крайней мере, тех, которые довелось увидеть тебе или мне.
– Тогда я не…
– Это поглотитель. – Фура тяжело вздохнула, раздраженная моей непонятливостью. – Поглотитель без мира, который бы его окружал. Обнаженный, дрейфующий на своей собственной орбите вокруг Старого Солнца.
– Такого не может быть.
– Ты хотела сказать, что такого не может быть, и это верно. Но иногда это случается. Когда разрушается мир – что бывает, хоть и редко, – поглотитель остается неповрежденным. Он вырывается из заточения, как дракон, сломавший цепи. Единственная причина, по которой мы не слышим о других поглотителях, вращающихся вокруг Старого Солнца, заключается в том, что силы разрушения обычно достаточно, чтобы услать его в Пустошь, за пределы влияния светила. Но этот остался здесь. – Ее рука потянулась к журналу в переплете. – Боса знала о нем и о параметрах его орбиты. Должно быть, это очень старые сведения, давным-давно потерянные для капитанов вроде Труско или Ракамора. Нам очень повезло, что она следила за поглотителем.
– Повезло в том смысле, что мы сможем избежать столкновения с ним?
– Нет. Мы сможем использовать его в своих интересах.
– Ты же это не серьезно.
– Я абсолютно серьезна. Наш курс в любом случае пролегал очень близко от поглотителя – не так близко, чтобы вызвать затруднения, но достаточно, чтобы проверить его траекторию. Помнишь книги, что мы когда-то листали, с цветными гравюрами? Поглотитель искажает звездный свет, точно маленькая линза на фоне неба. Я собиралась посмотреть на него в телескоп и доказать самой себе, что орбитальные таблицы верны. И мы это сделаем, но теперь я попрошу Паладина и Тиндуфа рассчитать небольшое изменение курса, которое подведет нас гораздо ближе к поглотителю.
– Тебе бы следовало поступить наоборот. Мы и так достаточно повреждены.
– Ущерб поверхностный, если верить Паладину. Ничего такого, что нельзя починить за пару смен, даже без участия Страмбли. Будем идти под всеми парусами, не выдавая наших намерений преследователю, пока не окажемся вблизи от поглотителя. Потом уберем паруса быстрее, чем делали это раньше. А потом используем гравитационный потенциал поглотителя в своих интересах. – Она ткнула металлическим пальцем в пресс-папье, а другой рукой начертила на столе кривую, изображающую курс. – Мы очень круто развернемся и поменяем галс гораздо проворнее, чем могли бы это сделать при любом мыслимом сочетании парусов и ионных двигателей.
– С какой целью?
– Разве не понятно? Застигнем противника врасплох. Даже если он определил наше местоположение, предвидеть такой поворот невозможно. Это собьет преследователей с толку, поскольку они ничего не знают о поглотителе, и в возникшей суматохе мы их одолеем. Как только повернем, дадим локационный импульс. Это выявит, где мы находимся, однако они усомнятся в полученных данных и рискнут запустить собственного подметалу. К тому моменту у нас будут их точные координаты и вдобавок возможность дать бортовой залп. Будем палить из всех гаусс-пушек, пока их не заклинит.
– Ты хочешь уничтожить преследователей?
Вид у нее сделался кроткий.
– Я хочу их наказать. А как иначе? Они обстреливали мой корабль.
– Чтобы сбить паруса.
– Скажи это Страмбли.
Хотелось отчитать сестру за этот совет, ведь совсем недавно она отнеслась к беде Страмбли с холодным равнодушием. Но я всего лишь улыбнулась:
– Гамбит в духе Босы? Использовать нечто опасное в собственных интересах, отомстить, забыв о милосердии?
Фура вскинула бровь:
– И что с того?
– Уверена, что хочешь вести себя, как Боса? Мы же стараемся избавиться от ее репутации.
– Если выживание требует от нас определенного образа действия, я не вижу альтернативы. Разве что у тебя есть встречное предложение, душа моя?
Я стиснула зубы. Она прекрасно понимала, что я могу предложить: держаться прежнего курса и надеяться на удачу.
– Нет. Но это не значит, что я согласна с твоим планом. Надо обсудить с остальными.
Она благосклонно взмахнула рукой, словно королева, дарующая какую-то незначительную милость:
– Разумеется.
– Хорошо, что Боса оставила запись об этом поглотителе в незашифрованных журналах, иначе мы бы никогда о нем не узнали.
– Я немного продвинулась в чтении зашифрованных дневников, – небрежно сообщила Фура. – С помощью Паладина, сама понимаешь.

* * *

После этого на корабле остались только три темы для разговора, и все они были одинаково запутанными. Состояние Страмбли, сущность нашего врага и уловка, задуманная Фурой.
– Мне эта идея ничуточки не нравится, – заявил Тиндуф в отношении последнего пункта, выражая, как мне казалось, общее мнение. – Но я не говорю, что она неосуществима.
– А зачем убирать паруса? – спросила Сурт. – У нас и так не хватает рабочих рук, а по нам могут в любой момент выстрелить парус-сечью.
– Поглотитель способен притягивать мусор, – сказала я. – Так что паруса надо беречь, как вблизи шарльера или мира. К тому же мы подойдем к поглотителю очень близко, и корабль ощутит его тягу – как кусок теста, распластанный под скалкой. Паруса и такелаж порвутся в клочья, если их не убрать.
– Не люблю поглотители, – сказала Прозор.
Эту реплику она вбрасывала в разговор через равные промежутки времени, просто на случай, если кто-нибудь из нас придет к противоположному мнению.
– Я слыхала про голые поглотители, – сказала Сурт. – Но никогда в них не верила. И уж точно не думала, что соглашусь проплыть рядом с таким.
– Они не злые, на них не живут призраки, и над ними не висит проклятие, – сказала я. – Это просто вещи, сделанные когда-то людьми для удовлетворения человеческих потребностей – как правило, включая наши собственные.
– Я слышала, что их соорудили щелкуны, – задумчиво произнесла Сурт. – Или клыкачи.
Тиндуф почесал подбородок:
– А я вот слыхал, что жалохвосты.
– Это были не пришельцы, – возразила я. – Поглотители так же стары, как любой из миров, как Собрание. Это были обезьяны, такие как я или любой из вас. Мы взяли обломки восьми старых миров и создали из этого материала миллионы новых. Но вещества осталось очень много – достаточно, чтобы сотворить уйму поглотителей. Мы поместили их внутрь миров, чтобы люди могли нормально передвигаться, как это было на Земле или Марсе до Раскола.
– Не люблю поглотители.
Я расстелила кусок парусины с расчетами нашего курса и действиями, которые предстояло предпринять. Наша траектория имела вид кривой, которая переходила в спираль, постепенно приближаясь к черной точке поглотителя.
– Паладин проверил цифры, – сказала я. – Мы можем на них положиться и извлечь двойную пользу. Это даст нам хороший толчок в сторону Колеса Стриззарди, и мы доберемся туда раньше, что будет очень кстати, если Страмбли не начнет поправляться. А еще мы получим преимущество перед преследователями – несколько минут, которые они потеряют, усомнившись в показаниях своих приборов. Рано или поздно они нам врежут, но не раньше, чем мы расквасим им нос.
– Я-то думала, не только нос, – произнесла Сурт и доверительно ухмыльнулась Тиндуфу.
– Понятно, как мы все относимся к случившемуся. Мы злимся из-за Страмбли и считаем, что должны отомстить. И мы отомстим, отплатим той же монетой. Но не более того. Мы проявим сдержанность – то единственное качество, которого Боса была лишена. Мы же не ее команда, верно? – Я посмотрела на своих товарищей, предлагая выразить согласие, что они и сделали с неохотой. – Эти неизвестные сели нам на хвост не просто так. Они думают, мы «Рассекающая ночь», «Алая дама». Вполне закономерная ошибка. Они случайно наткнулись на наш корабль – самый ненавистный и опасный в Собрании. Капитана, который уничтожил Босу Сеннен, никто не станет порицать, совсем наоборот. Но наши враги хотят взять нас живыми, и мы окажем ответную любезность. Дадим полный бортовой залп из гаусс-пушек, не парус-сечью, а тяжелыми снарядами, только не по корпусу, а по парусам. Показания подметалы будут достаточно точны, и нам известно, что пушки Босы на дальнюю дистанцию бьют очень метко. Даже если мы всего лишь заденем паруса, смысл послания будет ясен: мы демонстрируем мирные намерения, хотя могли бы причинить куда больше вреда. И это сослужит нам хорошую службу, когда подойдем к порту.
– Не люблю поглотители.
Постепенно, невзирая на возражения, из которых ни одно не было отклонено с легкостью, план Фуры обретал все более четкие очертания. Было решено, что лучше идти к поглотителю, чем ждать очередной порции парус-сечи, и к тому же перспектива ответного удара вызвала общий энтузиазм. Но раз уж мы прониклись этой идеей, нельзя было терять ни минуты. До поглотителя было три дня пути, и паруса следовало убрать, мастерски согласовав действия Паладина, работу механизма управления и труд тех из нас, кто был в достаточно хорошей форме, чтобы носить скафандр. Предстояло как следует попотеть, а ведь мы еще не закончили с другими приготовлениями. Если до сего дня мы вкалывали как проклятые, то теперь выжмем из себя все силы до последней капли.
К счастью, это отвлекало меня от любых вопросов, кроме злободневных практических. Я просто работала, ела и спала. И почти не вспоминала про обман Фуры или по крайней мере думала, что могла неправильно понять каракули в ее журналах. Может, она отследила Лагганвора уже после того, как наше решение было принято, и это всего лишь удачное совпадение, что он залег на дно в том же самом месте. В глубине души, однако, я знала: все не так.
Когда я не работала и не занималась собственными основными потребностями, я пыталась думать о Страмбли. Мы все старались заботиться о ней, навещали при любой возможности и держали в курсе событий.
Постепенно всем стало ясно, что зря мы надеялись на ее быстрое выздоровление. Сурт – единственная из нас, хоть что-то смыслившая в корабельной медицине, – была вынуждена все больше времени проводить со Страмбли. Она худо-бедно очистила поверхностную часть раны, но не сумела углубиться.
Сурт не была врачом. Просто лишь ей одной довелось собрать несколько крупиц лекарской премудрости, и она смогла разобраться с обычными препаратами, которые нашлись на борту. Но она с трудом читала этикетки, не говоря уже об инструкциях, и не имела опыта в хирургии. Мы уже сделали для Страмбли все, что могли. Сурт меняла повязку и очищала шов раз в день, и, поскольку никто из нас не справился бы лучше, было решено освободить ее от работы снаружи до тех пор, пока Страмбли не окрепнет.
Я глядела на эту маленькую царапину и не могла понять, как она могла причинить такой вред. Однако не стоило забывать, что в Страмбли вонзилось лезвие призрачников, а не какой-нибудь старый нож. Было нечто неправильное во всем, что касалось вещей призрачников, начиная с внешнего вида и заканчивая ощущениями человека, который надевал броню или пользовался оружием. Видимо, та же подспудная неправильность распространялась на их воздействие на жертву, даже если рана была нанесена случайно.
В первые дни Страмбли была спокойной, много спала, а когда бодрствовала, жаловалась на неприятные ощущения и с непреклонностью утверждала, что не совершила ошибки. Но рана отказывалась заживать, кожа вокруг нее краснела, плоть распухала, и с каждой вахтой это выглядело все хуже.
За день до нашей встречи с поглотителем у Страмбли началась лихорадка.
– Я очистила рану, – в который раз повторила Сурт, как будто кто-то в этом сомневался.
Мы обсуждали приключившуюся со Страмбли беду за хлебом и элем, пока Фура и Паладин в капитанской каюте уточняли детали нашего плана.
– Без тебя и Тиндуфа ей было бы гораздо хуже. – Встретившись с Сурт взглядом, я убедилась: она понимает, что я говорю серьезно.
– В лазарете есть хирургические инструменты, – сказала Прозор.
– И никто из нас понятия не имеет, что с ними делать, – возразила я. – Мы не можем просто вскрыть рану, надеясь на лучшее. Все, что в наших силах, – поддерживать комфортные условия и ждать, когда Страмбли переборет инфекцию самостоятельно.
– А если не переборет? – спросила Сурт.
– Можно снять швы и снова промыть рану, – предложила Прозор.
– Нет, – сказала я. – Сурт и так обработала ее тщательно. Вскрыв рану, мы лишь усугубим проблему с инфекцией. Оставим все как есть. Страмбли сильная, и вокруг нее хорошая команда.
– Поскорей бы добраться до этого колесного мира, – проговорила Сурт, отказываясь от большого куска хлеба с зелеными крапинками плесени. – С поглотителем или без.
– Я в курсе, что у нас дел по горло, – сказала Прозор. – Но есть один-два нюанса, которые нельзя упускать из виду. Да, нам предстоит обогнуть поглотитель, но если не запихнем в свои котелки кое-что еще, чтобы оно там поварилось, то нашему кораблику не поздоровится.
– О чем ты? – спросила я.
– Об имени и истории для этой груды заклепок, детка. Мы должны как-то переименовать «Мстительницу», да и Фуре не стоит дефилировать под именем Фура Несс. Будет слишком легко провести линию до самой Босы, но это не принесет нам никакой пользы, покуда не представится возможность сесть и объясниться, – и я предпочитаю сделать это на досуге, а не в тот момент, когда какой-нибудь разумник приставит клинок к моему горлу. Я хочу сказать, что нужна история, которой мы сможем прикрываться, пока не получим возможность все исправить. Любому из нас, кто сойдет на берег, понадобится свежее имя и вымышленное прошлое, способное выдержать пристальное внимание. Включая тебя, Адрана.
– Я думала, мы побеспокоимся об этом, когда подойдем ближе.
– Нет. Побеспокоиться надо сейчас. Что, если разумник осведомится насчет нашего названия, реестрового номера и порта приписки, а мы такие: обожди, вернемся через часик, нам надо разобраться с собственным прошлым.
– Что ж, над этим тоже надо поработать, – сказала я, подозревая, что работа не закончится никогда.
– Ты мне говорила, что всегда любила сочинять рассказы и пьесы, – заметила Прозор. – Это твой шанс блеснуть.

* * *

Мы не могли ни включить заранее подметалу, ни убрать паруса, но оставался еще вопрос с гаусс-пушками. Их опробовали по отдельности после захвата корабля, воспользовавшись останками судна Труско в качестве мишени, – и не было сомнений, что в унисон они сработают гармонично. И все-таки мы никогда не давали бортовой залп всеми орудиями и не вели огонь так долго, чтобы пушки перестали остывать.
Противник, по всей видимости, выстрелил в нас парус-сечью из носового орудия, расположенного так, чтобы бить вдоль продольной оси корабля, и если бы мы ответили из кормовых пушек, особенно долговременной стрельбой, у нас была бы превосходная возможность выдать свою позицию посредством тепловой сигнатуры.
Я никогда не стремилась хорошо изучить корабельные орудия, но у Босы на этот счет были другие соображения. Назначив меня своим наиболее вероятным протеже, она усердно вкладывала в мою голову всесторонние практические знания о вооружении, как о нашем собственном, так и о том разнообразном арсенале, который могли применить против нас. Гаусс-пушка была одним из самых распространенных и наиболее эффективных средств корабельной обороны.
Ее действие опиралось на принцип магнитной индукции, на использование импульсного поля для разгона инертного снаряда до разрушительной скорости. Постоянная цикличная работа катушек индуктивности генерировала тепло, которое нелегко было рассеивать, и рано или поздно оно проникало в направляющие рельсы пушки, заставляя их прогибаться или сжиматься, что приводило сначала к падению точности стрельбы, затем к утрате пробивной способности и наконец к полной блокировке орудия. «Лекарство» от этого состояло в том, чтобы давать пушке отдых, время остыть и восстановить полную эффективность. Но при непрерывном ведении огня ее может заклинить так, что не восстановишь, а в самом худшем случае – как сообщила мне Прозор – корабль будет поврежден или даже уничтожен разрушительной отдачей заклинившей гаусс-пушки. Впрочем, задолго до этого бедолага выдаст себя жаром перегруженных батарей.
Пушки Босы были прекрасным оружием, и содержались они в хорошем состоянии. Боса хвасталась ими передо мной, точно своими кровожадными родственниками.
У них были двойные, усиленные направляющие, трехобмоточные соленоиды и жуткие ряды радиаторных пластин, похожих на зубья пилы. Пушки можно было дополнительно охлаждать водой из корабельных запасов. Из каждой можно было стрелять разными способами: вручную – находясь вне корпуса, изнутри – в полуавтоматическом или полностью автоматическом режиме, по усмотрению капитана. Орудия были подключены к дублирующим друг друга прицельным консолям, одна из которых была установлена в главной рубке управления, а другая – в каюте капитана.
Этот последний элемент теперь находился под контролем Паладина, и именно ему предстояло дать залп по преследующему кораблю, как только мы обогнем поглотитель. Только Паладин сумел бы произвести необходимые расчеты и прицелиться достаточно быстро.
Но сперва надо было убедиться, что мы можем положиться на гаусс-пушки.
– Пока не повернем, они не увидят наши фланги, – сказал Паладин. – Следовательно, короткий пробный залп имеет очень малую вероятность обнаружения, и я совершенно точно не позволю пушкам нагреться.
По общему согласию корабли всегда стреляли в противоположную сторону от Старого Солнца в ходе учебных боев, чтобы шальные снаряды не добрались до тех орбит Собрания, где они могли бы поразить мир или судно. Мы соблюли этот обычай, прицелившись в пустую точку в небе и проверив батареи одиночными выстрелами и залпами.
Прошло уже несколько месяцев с пробных выстрелов по корпусу корабля Труско, и поэтому, хоть мы и приготовились, яростный грохот орудий застал нас врасплох, словно во время первой битвы. Сперва раздалась серия резких звуков, которые в ритмичной последовательности бежали от носа к корме, как будто какой-то великан бил по обшивке гигантским молотком, и каждый такой звук порождал рывок непоглощенной отдачи, заставляющей весь корабль вздрагивать. Дзынь, дзынь, дзынь, дзынь. Пушка за пушкой, до последнего выстрела.
Затем последовал рев бортового залпа – теперь корабль уже не вздрогнул, а затрясся так, что, казалось, вот-вот сорвутся все пластины обшивки.
– Еще раз, – нетерпеливо сказала Фура, и светлячок вспыхнул, показав, как сильно она жаждет мести.
Паладин дал бортовой залп, потом еще один. Закончив гаусс-пушками левого борта, мы повторили упражнения с батареями правого, а также с дорсальными и вентральными орудиями, просто на случай, если понадобится дополнительный огонь. Затем вернулись к орудиям левого борта и вели огонь, пока Паладин не сказал, что им нужно остыть. Пришло время перезарядить зарядные каморы, что можно было сделать только изнутри корабля, и мы все в этом поучаствовали, даже Фура.
– Пойду успокою Страмбли – скажу ей, что это не конец света, – заявила Сурт, вытаскивая из ушей ватные беруши, и я пожалела, что сама не додумалась до такой меры предосторожности.
– Мы еще не закончили, – сказала Фура.
– Паладин говорит, батареи отработали свое по плану, – ответила я.
– Не сомневаюсь, однако мы стреляли в пустоту, а мне хотелось бы проверить точность прицеливания. У меня есть идея, сестра. Пора наконец использовать ее последнее тело с толком. Я никогда не считала, что она заслуживает достойных похорон, но лучше, чем эти, уже не придумаешь.
Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что Фура имела в виду.
Боса оставила на этом корабле двадцать четыре своих тела, включая то, в котором она находилась в момент своей смерти и которое принадлежало Иллирии Ракамор, прежде чем ее захватили в плен и обратили. Мы держали это последнее тело живым достаточно долго, чтобы Боса выдала некоторые свои секреты – большей частью издеваясь над нами. Не думаю, что она сказала хоть что-то против воли, даже в самом конце, – но мы не спешили избавиться ни от этого тела, ни от двадцати трех, которые обнаружили плавающими в стеклянных резервуарах с консервирующей жидкостью. Они были мертвы, но то ли некая привязанность, то ли тщеславие не позволили Босе выбросить их за борт.
Тела нам пригодились. Не буду подробно рассказывать, что Фура с ними сделала, достаточно сказать, что без них – включая последнее – она не сумела бы завершить «Истинное и точное свидетельство». Двадцать три трупа мы выбросили в космос, а заодно и резервуары, даже пустые, которые Боса держала для будущих тел; я могла бы в конечном итоге занять свое место в этой «родословной». Но двадцать четвертое воплощение Босы Сеннен все еще находилось на борту, и теперь я поняла намерение Фуры.
– Мы говорили о том, чтобы вернуть его родственникам Ракамор, – сказала я. – На ее родной мир. Мы согласились, что обязаны ей хотя бы этим.
– Мы не посягаем на память об Иллирии Ракамор. Она умерла где-то в комнате доброты, стараниями Босы. Примерно тогда же это тело перестало ей принадлежать.
Не знаю, позволила ли я убедить себя, что этот образ действий – необходимый либо достойный. Но иногда с Фурой было проще согласиться, и это, похоже, был как раз такой случай.
Пока все ждали, когда остынут пушки, мы с сестрой отправились в корму, в комнату, где хранился последний стеклянный резервуар с останками Босы Сеннен, имеющими следы тяжелых ран и увечий. Эта женщина когда-то была любимой дочерью Пола Ракамора. Морща носы от вони «маринада», мы вытащили серо-зеленый труп из емкости и перенесли в ближайший шлюз.
– Я бы пожелала тебе спокойной вечности, – сказала Фура, взяв голову покойницы в ладони и повернув невидящее лицо к собственному, – если бы не была уверена, что ты вернешься упырем. Твоя минута славы миновала, Боса. У тебя были корабль и команда, ты оставила след. Но теперь наша очередь. Я забрала то, что было твоим, я уничтожила тебя, и через век или два нас обеих забудут. Разве это не мило? – Она наклонилась и поцеловала Босу в лоб. – А теперь убирайся к чертям с моего корабля.
Мы заперли дверь и наполнили шлюз дыхалью, чтобы она вырвалась наружу, когда откроется внешний люк. Это было транжирство, но у нас имелись достаточные запасы дыхали, да к тому же полным-полно светового плюща, чтобы поддерживать ее свежесть.
Потом мы вернулись в рубку, и Фура велела Паладину открыть шлюз. Раздался хлопок – с пушками не сравнить, но мы все равно его почувствовали.
– Пусть удалится на одну лигу, – сказала Фура. – Потом целься. Мы будем наблюдать из левого камбузного иллюминатора.

* * *

Не зная, как устроен разум моей сестры, я не могу сказать наверняка, чего она ожидала от этого момента. Возможно, думала, что команда будет ликовать; что последняя расправа над Босой Сеннен – полное уничтожение смертных останков – будет актом, который безоговорочно закрепит за Фурой роль нашего естественного лидера. Ведь это именно она покончила с властью Босы. Разве можно придумать лучшую церемонию ее собственной коронации? Но когда пушки превратили Босу в серое облако, в туманность из пепла и пыли, чья сердцевина темнела по мере того, как она рассеивалась, реакция была, как мне показалось, на порядок слабее, чем хотелось Фуре. Раздались аплодисменты и одобрительные возгласы, но они были сдержанными, и команда отвернулась от иллюминатора с неподобающей поспешностью, словно выполнен некий необходимый ритуал, но никто не желал тратить на осмысление этого ритуала больше времени, чем ушло на его совершение. Мы чувствовали себя злобными очевидцами казни через повешение, свидетелями правосудия, которое мы самим фактом созерцания принижали.
– Радуйтесь! – Фура воздела руки, как бы поощряя аплодисменты. – Вот этого-то момента мы и ждали, ребята. Мы стерли последнее пятно. Мне уже легче, как будто на борту корабля стало меньше вони. Надо было это сделать сразу, когда мы его захватили!
– Это был просто труп, – сказала я. – Если бы ты пришла позже – если бы опоздала, – то убивать пришлось бы меня.
– Нет, – заявила Фура, не заботясь, что ее все слышат. – Ты бы уже давно ушла, Адрана. И я бы сделала все, что нужно было сделать.
– Не сомневаюсь, – тихо сказала я.
Случившееся с Иллирией Ракамор было отвратительно. Меня ужасала судьба, постигшая жертвы Босы, с самого начала этой гнусной «родословной». Возможно, кто-то из них изменился по причине собственной жадности, однако я не сомневалась, что некоторых – а может, и большинство – следовало винить в явных грехах или просчетах. Ведь я сама никоим образом не способствовала своему пленению, если не учитывать мечту о приключениях и желание накопить скромный личный капитал. И все же за те месяцы, что я была дублершей Босы, мне довелось кое-что узнать о будущем, которое ждало меня, если я буду признана достойной ее имени и звания капитана. Я бы получила «Рассекающую ночь» – корабль, не имеющий себе равных, – и команду без каких-либо сложностей. Команда полюбила бы меня или погибла, потому что Боса Сеннен не допускала промежуточных состояний. Мое имя заставило бы двадцать тысяч миров Собрания содрогнуться.
Как ни хотелось подавить эти мысли, не могу отрицать, что в них была своя привлекательность. И пусть это будущее закрылось для меня, оно все еще владело моим воображением.
Кажется, я была последней, кто отвернулся от окна. К тому времени от Босы Сеннен и следа не осталось.
По крайней мере, снаружи.

* * *

Нервозность была похожа на беспокойную птицу, перелетающую с одного насеста на другой. В Страмбли она обитала так долго, что я решила: там она и останется, хоть наша подруга и была прикована к койке. Но теперь, когда Страмбли стало хуже, трястись от нервного возбуждения начала Сурт. Она то и дело останавливала меня и спрашивала, не нашептали ли кости чего-нибудь нового, а когда она не была на вахте, с трудом удавалось оторвать ее от подметалы: она верила, что может увидеть вспышку, которую любой другой пропустит. Ремесло Сурт заключалось в том, чтобы ремонтировать разные вещи, заставлять штуковины, изготовленные пришельцами, общаться с теми, которые сделали обезьяны, и наоборот. Она вечно сосала сломанный ноготь или волдырь на пальце, потому что половину жизни проводила, разбирая и собирая приборы, и когда ей не приходилось заниматься ничем другим, она была очень спокойна. Но она сделала все, что могла, внутри корабля, а находиться снаружи было для нее гораздо менее комфортно; и, кроме того, снаружи она не могла не думать о другом корабле, поскольку там не на что было смотреть, кроме бескрайней шелковистой тьмы, в которой кто-то прятался, медленно приближаясь к нам.
Она поймала меня между сменами, когда я покинула комнату костей, – вцепилась в руку, не дав мне протиснуться мимо.
– Ты что-нибудь учуяла, Адрана?
Мое терпение готово было лопнуть. Я уже несколько раз сказала: если будет что сообщить, команда узнает об этом немедленно.
– Нет, Сурт. – Я улыбнулась, превозмогая раздражение. – Ни в этот раз, ни в прошлый, ни в позапрошлый.
– А вдруг их там вовсе нет? – спросила она с растущей детской надеждой.
– Нет, уверена, что они идут следом, как бы мне ни хотелось, чтобы все было иначе. Но этот… гамбит, придуманный Фурой, даст им повод отказаться от преследования. Они поймут, что все это просто большое недоразумение…
– Я как раз думала об этом. Я знаю, что затевают Прозор и Фура, но действительно ли мы так сильно навредим себе, если просто… объяснимся? Я хочу сказать, мы же не виноваты, правда? Я ничего не перепутала?
Я улыбнулась, на этот раз искренне, потому что разделяла ее чувства: было все труднее напоминать самим себе, что мы не выбирали этот путь. Пусть и устроили ловушку для Босы, но не нарушили никаких законов ни при расправе с ней, ни при захвате вражеского корабля в качестве трофея.
– Верно, мы не виноваты… мы невиновны, и не позволяй себе об этом забыть даже на секунду. И ты права, это просто недоразумение. Оно очень непростое, и придется со всей осторожностью распутывать этот узел. Однако мы это сделаем, Сурт, не сомневайся.
– Наша история не слишком сложная, – заметила она. – Если просто взять да и выложить ее, не вдаваясь в подробности – Клык, призрачники и все такое, – нам бы поверили?
– Да, и мы это сделаем в подходящий момент.
Она отвела взгляд и понизила голос:
– Мы можем сделать это прямо сейчас, Адрана, – ты и я. Включим трещальник и…
Я не в силах объяснить, что случилось со мной дальше.
Или, вернее, могу объяснить очень легко, но предпочла бы этого не делать.
В моем сознании вспыхнуло изображение, резкое и зернистое одновременно, как будто я увидела его на газетной бумаге или экране мерцательника. Это была Сурт, низко склонившаяся к главной консоли трещальника. Свет циферблатов и кнопок очерчивал ее лицо, которое было слегка повернуто под углом, позволяющим обнаружить чье-то приближение и моментально прекратить опасное занятие. Поднеся трубку ко рту, она что-то шептала, посылала слова в пустоту, рассказывала нашу историю ближайшему кораблю, способному перехватить сигнал. Умоляя его прекратить преследование и стрельбу, потому что мы не виноваты…
Я увидела в этом образе предостережение о том, что Сурт сделает независимо от моего участия. И это было невыносимо. Во мне вспыхнул гнев, подобного которому я никогда не испытывала, за исключением, пожалуй, того мига полной одержимости, когда прижала нож к горлу Фуры. Но это случилось несколько месяцев назад, когда Боса была еще жива и когда ее психологическое влияние на меня было на пике.
Я думала, что избавилась от нее – или почти избавилась.
Но это было не так.
Я схватила Сурт за шею, сгребла кожу в ладонь, вонзила в нее ногти. Движение было таким стремительным и яростным, что я могла легко сломать ей позвоночник. Лютый гнев исходил из чуждой части моего разума – но при этом был столь же естественным, как и любой порожденный моей сутью импульс. Сурт завизжала, и этот визг, думаю, стал тем спасительным вмешательством, которое разрушило чары, лишив Босу власти надо мной.
Я отпустила Сурт, ахнув от потрясения и стыда, и ужас, отразившийся в ее в глазах, наверняка был безупречной копией моего собственного ужаса.
– Я н-не хотела… – заговорила я сбивчиво. – Я не хотела так поступать. Прости. Я всего лишь… – Я отдернула руку, охваченная отвращением к самой себе. – Это корабль. Я подумала, ты… собираешься подвергнуть нас опасности…
Сурт тяжело дышала. Несколько мгновений она молчала, потом потерла шею, где остались следы моих пальцев, белые серповидные впадины – я вонзила ногти почти до крови.
– Все в порядке, Адрана.
– Нет, вовсе нет. Мне не следовало…
– Все в порядке. Потому что это была не ты, не совсем ты. – Она смотрела на меня, как на змею – полудохлую, но вполне себе ядовитую. – Это была она, да? Мы взорвали ее тело, но это не могло стать концом ее жизни, что бы там ни думала Фура. Ее частичка останется у кого-то до тех пор, пока не взорвется Старое Солнце.
– Ее нет, – заявила я, убеждая не столько Сурт, сколько себя. – Просто я… потеряла контроль.
– Может, и так. – Сурт опустила руку, и ее дыхание начало выравниваться. – Но тогда вопрос: уверена ли ты, что это не повторится? Мне бы очень не хотелось, чтобы она вернулась насовсем.

* * *

Сурт больше не упоминала о моем поведении, за что я была ей очень благодарна. Я напугала ее, но в той же степени напугала и себя. Я взорвалась не хуже Фуры – а если учесть, каким внезапным оказался этот всплеск ярости, то он шокировал еще сильнее, чем любые поступки моей сестры. Я видела, как светлячок вцепился в мою сестру, как он формировал ее темперамент. Нельзя было отрицать, что это пугало меня и заставляло тревожиться насчет дальнейшего развития событий. И все же светлячок был лишь соучастником перемен, которые Фура добровольно навлекла на себя, способствуя ожесточению своего характера, начавшемуся в тот момент, когда ей пришлось спасаться на «Скорбящей Монетте». Я полагала, что светлячок усиливал ее настроение и делал его перепады более головокружительными, но не думала, что паразит сам по себе является главным инициатором этих изменений. Скорее, он реагировал на естественные закономерности ее темперамента, искажая их по ходу дела, но при этом никогда не бывал единственной причиной происходящего.
А вот со мной в тот момент, когда я схватила Сурт, случилось нечто иное. Я по-дружески переживала, в глубине души опасаясь, что Сурт может совершить какую-нибудь глупость, если поддастся своим страхам, позволит им усилиться. И в мгновение ока это беспокойство превратилось во всепоглощающий императив, в совокупность мыслей и действий, исключающую всякое интроспективное рассмотрение. Все, что имело значение, – это сохранение корабля; в тот момент Сурт стала не более чем неисправной деталью, которую требовалось изъять, заменить.
Слава всем мирам за то, что она взвизгнула, – без этого отвлекающего фактора, наверное, я вполне могла ее прикончить. Ярость утихла, сменившись горьким раскаянием, но я ни на мгновение не усомнилась, что проросшее семя все еще во мне.
Вопрос решен, и спорить не о чем. Остается лишь понять, насколько эффективно я сумею справиться с сохранившейся во мне Босой. Я знаю о ее присутствии, о ее жестокости, но можно ли считать это знание преимуществом? Если научусь предчувствовать те моменты, когда она намерена появиться, и сопротивляться всеми силами, поможет ли это держать ее в узде?
Я решила, что это будет зависеть от того, насколько серьезные испытания на нас надвигаются. Все будет зависеть от моей силы. И от ее силы тоже.
А еще от степени сомнения в нашем с Фурой партнерстве.

* * *

Я была рада, что вопрос с нашими вымышленными историями отвлекал меня от мыслей про Босу Сеннен. Прозор побывала на большем количестве судов, чем кто-либо из нас, за гораздо более длительный период, и она имела представление о том, как надо плести байку, не слишком увязая в реальных событиях. Конечно, без нее я бы не смогла придумать вымышленную идентичность для «Мстительницы» и для всех нас.
Когда веки не слипались от усталости, а пальцы не слишком болели, чтобы держать ручку, мы с Прозор садились рядком и пытались состряпать легенду, которая не рассыплется при первой проверке. Она должна быть правдоподобной, но не настолько интересной, чтобы вызвать обсуждение. Как и с очищением раны Страмбли, есть предел тому, насколько глубоко мы можем зайти.
– Если какой-нибудь разумник задает больше двух вопросов подряд, – сказала Прозор, – значит у него уже имеются подозрения. Из такой ямы с помощью вранья не выберешься.
– Если кто-нибудь проявит к нам такой пристальный интерес, – сказала я, жуя кончик ручки, – надеюсь, мы сумеем добежать до катера.
– Если будем держать нос по ветру и не давать никому повода к нам принюхиваться, все пройдет как по маслу. Жаль, что я не видела то место, куда мы направляемся, собственными глазами.
– Уверена, что не бывала там?
– Старушка Проз то одно, то другое забывает, особенно после того, как Боса сделала ей новую вмятину на черепе. Но не забывает места, которые повидала. И разумников, которых встречала.
– В «Книге миров» о нем написано маловато. Вот если бы мы собирались куда-то еще, то могли бы заявить, что прилетели с Колеса Стриззарди, и никто бы не смог доказать, что мы врем.
– В общем, нам нужно такое же уединенное местечко. Но не в той же процессии или на расстоянии обычного рейса. – На ее лице отразились очертания некоего замысла. – Ну-ка, дай книгу.
Я дала, и она пролистала с явным интересом.
– Что ищешь?
– Индрагол. – Прозор повернула ко мне соответствующую страницу, показывая куцую запись. – Кружевной мир в тридцать третьей процессии, не такой далекий от центра, чтобы быть неинтересным, но и не слишком близкий, чтобы прослыть шикарным и процветающим. Я там побывала разок, в общих чертах знаю его устройство и помню кое-какие обычаи. Мы скажем, что это наш порт приписки – место, где построили и экипировали этот корабль.
– Название – язык сломаешь. А нельзя найти место, которое звучало бы похоже на Мазариль?
– Ага, и ты по ошибке назовешь его Мазарилем. Индрагол – это только начало. Не все из нас будут оттуда, но достаточно, чтобы легенда выглядела связной. Я над этим поработаю. А ты придумай имя для нашего корабля и реши, как отныне будет зваться ее светлость.
– Считаешь, у нее будет роль капитана?
– Я бы сказала, что это предрешено, детка. Разве ты другого мнения?
– Если ей так нравится, пусть будет капитаном.
Я почувствовала, как напряглось мое лицо, и пожалела, что не могу поделиться подозрениями с Прозор. Она была нашей спасительницей, подругой и наперсницей, и меня тяготила необходимость что-то от нее скрывать. Но если слух о двуличии Фуры просочится, неизвестно, какими окажутся последствия для нашей хрупкой маленькой команды.
Во мне закипала ярость. Я вынудила себя думать о чем-то безмятежном, призвала на помощь череду приятных образов, особенно сосредотачиваясь на тех проявлениях сестринской доброты, которые видела, когда мы были моложе.
– Тебя что-то беспокоит?
Я поспешила улыбнуться:
– Просто интересно, как мы с этим справимся, если не сможем придерживаться легенды.
– Я бы не переживала так сильно. – Прозор глядела на меня с сомнением, и показалось, что она заметила фальшь в моей улыбке. – Космоплаватели полжизни врут о своем прошлом, скрывают ошибки и выпячивают успехи. Даже хороший малый вроде Ракамора не считал зазорным что-нибудь приукрасить, если от этого нам была польза.
– Мы не просто приукрашиваем, Проз.
– Все будет хорошо. Нам ведь предстоят не особо сложные делишки, верно? Надо будет кого-нибудь завербовать – завербуем. Запасы пополним. Подлатаем Страмбли, если она сама не выкарабкается. То да се, как обычно. На такие вещи ни один разумник не посмотрит с подозрением.
– Будем надеяться, что ты права.
– Если это место тебя тревожит по какой-то другой причине, девонька, ты лучше поделись, а то загноится.
– Нет… я… – Я попыталась изобразить более убедительную улыбку. – Видимо, все дело в том, что мы слишком долго прятались, и теперь возвращаться в цивилизацию кажется немного странным.
– Я знаю, что ты имеешь в виду, – согласилась Прозор, чем слегка удивила меня. – Но вы же не для того нанялись на «Скорбящую Монетту», чтобы навсегда сбежать от прошлой жизни? Что бы люди ни твердили, это со всеми так. Мы просто хотим увидеть побольше миров, заработать немного пистолей. Даже старушка Проз подумывала осесть где-нибудь, пока вся эта банковская чехарда не превратила ее сбережения в пыль. Цивилизация – не то, от чего можно сбежать, детка. Это причина, по которой мы рискуем своей шкурой в шарльерах. И нужно, чтобы время от времени нам об этом напоминали.

* * *

Мы с Фурой находились в обзорной рубке. Она смотрела в большой телескоп, сосредоточенно шевеля губами и легонько поворачивая ручку наведения. Когда сестра сделала глубокий вдох, чтобы заговорить, это выглядело так, словно она не дышала по меньшей мере минуту.
– Вот, засекла. Но ненадолго – наше положение меняется. – Она отодвинулась, давая мне возможность посмотреть окуляр.
Звезды, россыпь миров. Больше, чем несколько недель назад, и некоторые из них разноцветные. Мерцание фиолетового и красного. Ближайшие миры все еще на расстоянии многих десятков тысяч лиг, но с помощью лучших приборов можно идентифицировать их по характерным признакам.
Сегодня мы занимались не этим.
– Не вижу, – сказала я.
– Смотри на яркую звезду в центре. Это настоящая звезда, а не мир. Поглотитель точно между нами.
Звезда мерцала – то делалась ярче, то тускнела – тем образом, который я никогда не связывала с огнями неподвижного небосвода, простирающегося далеко за пределами Собрания с его толкотней миров. Она обрела стабильность на несколько секунд, потом взблеснула и на миг расплылась, уподобившись полумесяцу.
– Поглотитель Босы! Значит, он существует.
– Я ни секунды в этом не сомневалась. Таблицы эфемерид привирали, но не настолько, чтобы расстроить наш план. Паладин пересматривает график, пока мы разговариваем.
– Как же ты его нашла, если он не там, где должен быть?
– Не там, но очень близко. Иначе это было бы совершенно невозможно. Такая темная крохотуля практически незаметна, если только не искажает, как линза, свет другого предмета. Интересно, сколько кораблей погибло, наткнувшись на голые поглотители? Возможно, часть таких потерь отнесли на счет Босы.
– Не может быть, чтобы вокруг плавало так уж много этих штуковин.
– Нам остается лишь надеяться на это.
– Ты сказала, они вырываются на волю, только когда миры погибают. Нам известно, что вокруг Собрания есть немного пыли и мусора, но еще осталось пятьдесят миллионов миров, которые не разрушились. Не может быть, чтобы за минувшие годы мы потеряли так много, иначе оказались бы по уши в пыли.
– А тебя не тревожит, что подобные вещи вообще случаются? – спросила Фура.
– Еще как тревожит. Если и есть что-то надежное в нашем Собрании, так это миры, на которых мы родились. Они пережили предыдущие Заселения, переживут и наших потомков. Находясь в таком месте, я бы хотела ложиться в постель с уверенностью, что утром оно еще будет существовать. А ты нет?
– Если бы я намеревалась проводить больше времени на мирах, то, наверное, да. – Она помолчала, пока я отодвигалась от телескопа, в котором успокоилась звезда. – Конечно, мне не нравится мысль о том, что миры можно уничтожить. Но меня больше волнует судьба Собрания в целом. И наше Заселение – то, чем оно закончится. Казалось глупым, что Ракамор тревожился из-за такого далекого события, но теперь мне гораздо труднее отмахнуться от его страхов. Какой смысл в любом деянии, хорошем или плохом, если маленькое окно нашей цивилизации скоро закроется?
– Мы не знаем этого наверняка.
– Да уж. Возможно, нам повезет больше. Число тринадцать принесет удачу. Если мы и впрямь Тринадцатое Заселение.
– Опять за свое? Я надеялась, что ты избавишься от навязчивых идей Босы, превратив ее тело в пыль.
«Хоть ты, если не я», – пронеслось в голове.
– Значит, ты ошиблась. – Но Фура смягчила тон. – Я рада, что избавилась от этого тела. Но ее навязчивые идеи, как ты выразилась, – это вопросы, которые заставили бы задуматься любого здравомыслящего человека. – Она взмахом руки указала на пространство за пределами рубки. – Подумай обо всех этих мирах, Адрана, о миллионах существ, обитающих в Собрании. О мелочах нашей так называемой цивилизации. О том, что мы привыкли считать важным, – вроде хорошего образования и жизненных «успехов». Таких, как умение вращаться в правильных кругах и достаточное количество денег, чтобы чувствовать себя комфортно. Престиж и амбиции. Поиск подходящего мужчины или женщины. Одежда, соответствующая сезону. Понимание, когда надо говорить, а когда – молчать. Собственные взгляды на жизнь, но не слишком радикальные. И все это висит на волоске. Системой торговли управляют пришельцы – так, как им хочется. Заселения завершаются, едва начавшись, – можно подумать, наше хоть чем-то от них отличается. Множество Теневых Заселений погибло в зародыше…
– Не верю, – коротко ответила я. – Я просмотрела те каракули и вижу, что они связные, но все равно не верю. Если хочешь знать мое мнение, это просто обрывки безумия, оставленные Босой, чтобы марать наши мысли и подвергать сомнению несомненное. Я считаю, пистоли тоже относятся к этой категории. Мы покончили с ее экипажем, с ее телом и, если это ускользнуло от твоего внимания, почти преобразили ее корабль. Ее власть над нами с каждым днем слабеет, и все же ты цепляешься за эти ее фантазии, словно имеешь какой-то долг перед ней. – Я ткнула себя пальцем в грудь. – Это я должна была ее заменить. Но я отвергла ее полностью и без всяких угрызений совести. Она умерла и исчезла. Мы распылили ее тело на атомы. А теперь давай покончим со всем, за что она боролась.
– Ты действительно считаешь, что мы избавились от нее?
– Да, – ответила я. – Ни малейших сомнений.
Она собиралась сказать что-то в ответ – наверняка какую-то колкость, – но тут зажужжал интерком и раздался голос Паладина:
– Прошу прощения, мисс Арафура и мисс Адрана. У меня есть новые расчеты сближения. Через двенадцать часов начинаем убирать паруса, а через двадцать четыре обогнем поглотитель.

Глава 10

Я сунула руку под стол на камбузе, где лежали шесть свернутых листов бумаги, такие же пергаменты, как и те, на которых Фура написала свое «Истинное и точное свидетельство». На каждом листе были абзацы, выведенные моим умеренно аккуратным почерком: фальшивая история, которую придумали мы с Прозор, начиналась с Индрагола, где наш парусник был построен и получил свое название.
В верхней части каждого листа стояло имя. Я обошла всех: начала с Тиндуфа, затем Прозор и вот теперь Сурт, один лист взяла себе и оставила Фуру напоследок. После секундного колебания она схватила жестяными пальцами лист, почти вырвав его из моей руки.
– Что это?
– То, что ты любишь больше всего на свете, – ответила я. – Домашнее задание. Позволит отвлечься от поглотителя. Это легенда, которую придумали мы с Прозор. Но поскольку считается, что все мы попали в команду разными путями, каждый лист немного отличается. На нем твое имя, мир, откуда ты родом, корабли, на которых летала, шарльеры, в которых побывала, и так далее. Все, что имеет отношение к делу, но не слишком много сведений, чтобы не утонуть в них.
– «Серая леди», под командованием капитана Тессили Маранс, – прочитала Сурт, сосредоточенно шевеля губами. – А кто из нас Тессили Маранс?
– Фура, – сказала я.
– Что-то не припоминаю, в какой момент мы об этом договорились, – проворчала Сурт и, встретившись со мной взглядом, повернула голову ровно настолько, чтобы стали видны ссадины на коже – как будто я нуждалась в напоминании.
Я ответила ей дерзким взглядом:
– Это всего лишь прикрытие. Кто-то из нас должен быть капитаном, и Фура подходит.
Сурт медленно кивнула:
– А ты, значит, будешь ее сестрой?
– Нет. Я Имбери Траген – Траге для товарищей по экипажу. Никакого родства с добрым капитаном Тессили, хотя многие отмечали наше отдаленное сходство.
– Ну да, вы же ничуть не похожи на… – язвительно начала Сурт.
– Мы будем причесываться по-разному, когда сойдем на берег. Никому и в голову не придет, что мы сестры.
– По правде говоря, – вставила Прозор, – вы и вполовину не так похожи, как при нашей первой встрече.
Сурт продолжила читать:
– Лиз-зил. Лиззил Тэйн. Я правильно говорю?
– Абсолютно, – сказала я.
– Я бы предпочла, чтобы меня звали иначе.
– Нам бы всем этого хотелось, но таковы наши имена. Ты, конечно, интегратор – мы все сохраним свои профессии. Родом из Имандерила, трубного мира в восемнадцатой процессии.
– А если со мной захочет поболтать какой-нибудь разумник с Имандерила?
– Маловероятно, но если так случится, на листе достаточно информации, чтобы сбить со следа кого угодно. Ты была в команде «Ведьмы-шептуньи», у капитана Мандри, а после ряда неудач с шарльерами перешла на «Серую леди», надеясь, что смена корабля благотворно повлияет на твою удачу. Ты никогда не встречалась с Босой Сеннен и, по правде говоря, сомневаешься в ее существовании. Гибель некоторых кораблей склонна списывать на ошибки управления и несчастные случаи.
– Только вот это не то, что я думаю.
– Мы все думаем по-другому, – сказала Прозор. – Но мы бывалая команда, которая не тратит время на сказки и слухи. Про Босу Сеннен упоминать не станем, разве что нас втянут в разговор о ней, и даже тогда нам это будет неинтересно.
Я постучала пальцем по своему листу:
– Чтобы выучить роли, надо потрудиться. Но это лишь половина дела. Мы также должны знать биографии друг друга, как минимум в объеме совместной работы в течение нескольких месяцев. Очень важно не допустить промаха. – Я посмотрела на Фуру. – Вы согласны, кэп Тессили?
– «Капитан Маранс» больше подойдет, – сказала она после недолгих раздумий, царапая бумагу металлическими ногтями. – Тессили – это имя, которое я приберегаю для друзей, верно? Не думаю, что кэп Маранс из тех, у кого их много.

* * *

Мы предпочитали верить, что другой корабль все еще преследует нас, хотя после выстрела, от которого пострадала Страмбли, он никак себя не проявил. Нас не засекали, не было парусных вспышек, а по трещальнику – только обычные передачи. Мы с Фурой слушали череп, однако после того первого контакта я так и не получила свидетельств того, что симпатетик – чтец костей – в другой комнате костей выходит на связь, не говоря уже о проявлении интереса к нам. Но я не сомневалась, что он или она существует. Я не придумала ни тот четкий контакт, когда между нами повисло, словно проклятие, название «Рассекающая ночь», ни резкое прекращение этого контакта, когда другой разум обнаружил меня.
Скоро у нас будут доказательства того, что рядом есть кто-то еще.
Назначенный час приближался, и атмосфера на «Мстительнице» становилась все более напряженной. Стихли шутки и поддразнивания, остались лишь короткие реплики и невнятные замечания. Мы проверили орудия, подготовили подметалу, мысленно тысячу раз отрепетировали уборку парусов. Паладин продолжал уточнять детали приближения к поглотителю: мы должны были приблизиться чертовски близко, но не самоубийственно близко. Кораблю предстояло стонать и ворчать от перегрузки, поэтому мы возились с контрольными приборами и скафандрами, проверяли каждую переборку, каждую пластину корпуса, которая когда-либо давала повод для сомнений; тестировали проводку и затягивали теплоизоляцию на трубах, способных прорваться под давлением. Нам пришлось постучать по всем манометрам и компасам, убеждаясь, что стрелки движутся свободно, и убедиться, что запасы дыхали находятся на положенных местах и в нужном количестве.
Мы были готовы. Лучшей подготовки не бывает.
– Это не акт агрессии, – сказала я вслух, хоть и в одиночестве. – Это разумная самооборона. Если повредим их паруса и на этом остановимся, они поймут, что мы действуем не по правилам Босы. У них будут все необходимые доказательства нашей невиновности.
Тем временем состояние Страмбли ухудшалось.
Усилилась лихорадка, опухшая плоть вокруг раны была горячей. Когда Сурт меняла повязку, мы ждали хороших новостей, но достаточно было одного взгляда на ее лицо, чтобы избавиться от заблуждений.
– Чем скорее доберемся до Колеса, тем лучше.
Страмбли проводила больше времени без сознания, чем бодрствуя, и если не спала, то корчилась и бормотала, заставляя нас содрогаться при мысли о карнавале привидений в ее сне. Мы пытались по очереди сидеть с ней, облегчать ее страдания, прикладывая ко лбу мокрое полотенце, но ей приходилось привыкать к одиночеству.
Я сожалела об этом, но повод покинуть комнату доброты никогда не бывал лишним. Все мои аргументы против жизни, которую Боса предназначила для меня, слабели, если я проводила там слишком много времени. В голову лезли мысли о том, что я не так уж благодарна за спасение; что Фура лишила меня моего собственного будущего, едва оно открылось, и взамен потребовала, чтобы я играла второстепенную роль в ее собственном восхождении. Я знала, что это неправильно с моей стороны, что эти думы – просто отсроченные последствия обработки, которой меня подвергла Боса. Но от этого они не становились менее едкими.

* * *

– Если придется отнять ногу, – сказала Фура, когда мы готовились убирать паруса, – то ведь бывают вещи и похуже. Я сама ходила к брокеру конечностей. – Она бросила восхищенный взгляд на свой протез. – Кажется, получилось даже лучше, чем было. Ты же видела, как я почуяла приближение того шара в Грохотуне.
– Красивая рука, – согласилась я. – Но ты получила эту штуку без единой царапины в обмен на старую. Сомневаюсь, что Страмбли так повезет. – Я решила слегка испытать решимость сестры. – Боюсь, она начнет бредить и болтать всякую чушь в присутствии чужаков. Она может стать обузой.
– И что ты предлагаешь? Выкинуть ее за борт, как Босу?
– Всего лишь предугадываю проблему.
– Тогда я тебя успокою. Пока мы придерживаемся наших биографий – ваших с Прозор превосходных биографий, – у нас не будет повода для беспокойства. Ты сама это сказала. Пускай Страмбли бредит. Никто не обращает внимания на бредящих, особенно врачи. На своем веку они какого только безумия не наслушались. Кстати, мне нравится роль, которую ты для меня придумала. Капитан Маранс… звучит, не правда ли?
– Пора убирать паруса, – сказала я.
Мне очень хотелось, чтобы Тиндуф остался на борту, а Фура присоединилась к нам на снастях. Но Тиндуф подсобрал слишком много второстепенных знаний о парусах, чтобы тратить их на ведение домашнего хозяйства, и поскольку Сурт, Прозор и я также нужны были за бортом, на вахте с Паладином осталась Фура.
Работая снаружи, было неприятно сознавать, что в любой момент к нам может прилететь рой парус-сечи, и еще неприятней думать о том, что поглотитель очень близок, но при этом неуловим для зрения, дарованного нам природой. Не была ли я счастливее в своем прежнем невежестве? Или знать о местоположении поглотителя все-таки лучше, чем не знать? Сумею ли я когда-нибудь снова смотреть в бескрайнюю космическую пустоту и испытывать что-либо, кроме страха, зная о том, какие ловушки она может в себе таить?
А ведь этот поглотитель был не из крупных. В центре Вихря, как учили нас старые книги, в особенности те, что мы поглощали в детстве, – с множеством картинок, со страницами, которые раскладывались и увеличивались вдвое, – находился поглотитель, состоящий из миллионов мертвых Старых Солнц, а может, и больше. Даже одиночная звезда, умирая, могла оставить после себя поглотитель, причем не менее массивный, чем наш собственный прародитель. Голый поглотитель, если он подчинялся тем же законам природы, что и поглотители внутри миров Собрания, должен быть намного меньше. Говорят, когда Землю разобрали, сырья хватило на сто тысяч поглотителей, а из восьми миров хватило бы на много миллионов этих штук, и еще осталось бы достаточно щебня, чтобы соорудить новые миры и шарльеры.
Можно предположить, что поглотитель, созданный из стотысячной части старого мира, может быть размером с небольшую гору, или с крупный особняк, или хотя бы с тот шар, что чуть не убил нас в Грохотуне. Но математика поглотителей была чрезвычайно мудреной. Я мысленно вернулась к тем книгам с иллюстрациями, где сравнивались поглотители с разными предметами: железнодорожными станциями, китами, лошадьми, собаками, канарейками, жуками, рисовыми зернышками и так далее. Хотя мы видели, как искажался свет далекой звезды, в качестве линзы действовал не сам поглотитель, а пространство вокруг него. Поглотитель был черным пятнышком, мельче чернильной точки на странице – без увеличительного стекла не рассмотреть.
Но, оказавшись в четырех лигах от поглотителя, я бы почувствовала, что меня тянет к нему, как если бы я шла по поверхности Мазариля. Вот как близко Паладин намеревался нас подвести; это было необходимо, чтобы использовать поглотитель в соответствии с нашим планом, но малейшая ошибка в курсе обернулась бы катастрофой. На лигу ближе – и сила притяжения почти удвоится, а потом нагрузка на корабль будет пропорционально возрастать по мере погружения в гравитационный колодец. Даже если Паладин выведет нас на оптимальный курс, сила воздействия на паруса окажется больше, чем предусмотрели создатели корабля, и даже малая погрешность приведет к тому, что внутри корпуса станет весьма неуютно.
Тысяча вещей могла пойти не так с того момента, как мы надели шлемы и выбрались наружу. Но странное дело: почти все шло как надо. Мы быстро убрали паруса, и если какая-нибудь снасть застревала или запутывался парус, все были готовы с этим разобраться. Паладин управлял лебедками, Тиндуф следил за тензометрическими датчиками, а остальные – то есть мы втроем – бросались выполнять любой его приказ.
По-прежнему не было никаких признаков страшного поглотителя. Но мы подлетели уже близко. Когда я, выбравшись из скафандра, пришла в рубку управления, Фура стояла там, согнувшись над схемами, а Паладин жужжащим голосом выдавал новые сведения по интеркому.
– Начинаем поворот, – сказала сестра, ухмыляясь с диким энтузиазмом. – Ни малейшего участия парусов или ионов, только тяга поглотителя, уводящая нас с прежней траектории. Паладин, ты же дашь мне знать, когда нас засекут?
– Конечно, мисс Арафура.
Она повернулась ко мне с дружеской улыбкой:
– У них пока нет причин пускать в ход подметалу, так что я ничего не жду. Они все еще должны думать, что мы идем старым курсом.
Прозор, Сурт и Тиндуф прибыли друг за другом. Прозор снова вытягивала пряди волос, чтобы торчали, как шипы, Сурт посасывала сломанный ноготь, а Тиндуф изучал восковой налет на кончике большого пальца, который, как я догадывалась, только что выковырял из уха.
– Пушки левого борта заряжены, водяное охлаждение работает, к стрельбе готовы, – доложила Прозор.
– Хорошо, – сказала Фура тихим, серьезным голосом. – Мы включим подметалу в тот момент, когда пройдем точку наибольшего приближения к поглотителю. Паладин говорит, что для точного наведения хватит одного сильного импульса, но, если возникнут сомнения, я рискну вторым. Он выполнит расчет данных для стрельбы, и мы проведем короткий артобстрел одним бортом – скажем, по десять снарядов на орудие. Это вызовет отдачу – какую именно, трудно предугадать, но мы сверимся с компасами и звездными датчиками, а потом рассчитаем второй залп.
– Помни, что мы хотим их остановить, а не уничтожить, – сказала я, словно опасаясь, что это маленькое различие ускользнуло от внимания Фуры.
– Как только мы дадим локационный импульс, Паладин сместит прицел, – пообещала Фура. – Перестраховаться не мешает. Лучше я промахнусь мимо такелажа, чем случайно задену корпус. – Она бросила на меня вопросительный взгляд. – Сомневаешься во мне? Я готова убивать, когда мне намеренно причиняют зло и особенно когда противник известен. Сейчас совсем другая ситуация.
– Очень рада это слышать, – сказала я.
– Я сильно удивлюсь, если они, получив повреждения, не воспользуются трещальником или комнатой костей. Мы будем нести усиленную вахту, пока не окажемся в порту.
– Хорошо, – сказала я, не найдя ничего, с чем можно было бы не согласиться, по крайней мере в этом вопросе. – Пойду проверю, удобно ли устроилась Страмбли.
Фура посмотрела на карту, испещренную замысловатыми каракулями.
– У тебя тридцать минут. Потом все должны быть на боевых постах. Передай от меня привет Страмбли.

* * *

Страмбли оказалась без сознания – что ж, ей же лучше. Я убедилась, что она надежно привязана к койке, губкой вытерла пот с ее лица и лба и вообще устроила ее как можно удобнее. Страмбли даже не пошевелилась, и я предположила, что она проведет в отключке всю схватку и ее не разбудит даже грохот бортовых залпов.
Мы убрали все, кроме последней тысячи пядей такелажа и парусов, так что «Мстительница» напоминала цветок с венцом из темных увядших лепестков. И это наиболее разумный предел, поскольку нам нужно будет снова раскрыть их полностью, как только начнем удаляться от поглотителя.
Он уже влек нас к себе, от его приливной тяги оснастка корабля жалобно стонала – «Мстительнице» редко приходилось вот так растягиваться и сжиматься. Я говорю «редко», а не «никогда», поскольку мне кажется весьма вероятным, что Боса использовала этот поглотитель – и другие, похожие – для аналогичных изменений курса, развивая миф о том, что ее корабль обладает сверхъестественными возможностями преследования и уклонения.
Мы на камбузе тоже почувствовали перемену. Под парусами или на ионном ходу корабль никогда не был полностью невесомым, в его движениях обязательно присутствовала некая закономерность, к которой мы привыкли настолько, что едва ее ощущали. Наши тела приспособились к медленному ускорению или торможению; то и другое казалось совершенно естественным. А теперь все правила были отменены, потому что сила поглотителя воздействовала на нас сбоку. И как только мое внутреннее ухо уловило эту критическую разницу, желудок вспомнил о тошноте, которую я давно считала делом прошлого. Все равно что заново учиться жить в космосе. И утешало меня лишь то, что никто из нас не был неуязвим, даже Прозор.
Жалобные стоны корабля усилились. Как бы мы ни старались во время подготовки, некоторые трубы и клапаны от напряжения дали течь, и нам пришлось посуетиться, чтобы прекратить потерю воды и дыхали. Тем временем Паладин оглашал уменьшающееся расстояние до поглотителя, сперва в тысячах лиг, потом в сотнях и наконец непрерывной ускоряющейся чередой:
– Семьдесят, шестьдесят, пятьдесят…
Звуки на нашем корабле, терпящем бедствие, перешли от низких стонов к высоким протяжным воплям, как будто узника пытали на дыбе. Тиндуф в безумном напряжении смотрел на тензометрические датчики. Даже при убранных парусах рвались снасти и ломались элементы системы управления.
– …Тридцать, двадцать, десять…
Мы достигли точки максимальной нагрузки – это было нечто вроде предсмертного крика, – а затем каким-то чудом ее прошли, и цифры, которые называл Паладин, стали увеличиваться. Корабль выдержал. Какие бы повреждения он ни получил, корпус остался целым, а электронавигационные и сенсорные системы – работоспособными. Я почувствовала, как отступает тошнота.
Конечно, оставалась еще маленькая проблема возмездия.
– Сто лиг, – доложил Паладин. – Все готово для локационного импульса, жду вашего приказания, мисс Арафура.
Фура по крайней мере оказала нам честь, изучив наши лица, прежде чем ответить:
– Пошли его, Паладин.
– Подметала активен. Локационный импульс послан и возвращен. Я установил точные координаты преследующего корабля. Он в тысяче четырехстах лигах позади нас.
– Близко, – сказала я за всех.
Гораздо ближе, чем я предполагала.
– Целенаведение рассчитано, смещение применено.
– Может, рискнуть и дать еще один импульс, чтобы удостовериться? – спросила я.
– Паладин говорит, координаты точные, – ответила Фура.
– Обнаружен ответный импульс, – сообщил он мгновением позже.
Этого Фуре хватило. Преследователи засекли наш локационный импульс и послали обратно собственный. Их должна была сбить с толку смена нашего курса, замешательство продлится недолго. Пусть и превозмогая сомнения, они дадут еще один залп.
– Огонь всем бортом, – скомандовала Фура. – Десять снарядов на орудие.
После недавних шумных протестов корабля бортовой залп прозвучал как будто тише, чем обычно, и знакомый этот звук возымел успокаивающее действие. Корабль не мог пострадать слишком сильно, подумали мы.
Снова заговорили пушки. Интервала в одну секунду между выстрелами было достаточно для того, чтобы орудия не перегрелись слишком быстро. Водяные насосы уже работали. Через минуту трубы сделались обжигающими, и вскоре нам снова пришлось бороться с прорывами, на этот раз со струями воды, которые под высоким давлением норовили брызнуть в лицо.
Артобстрел закончился, и Паладин приступил к подготовке второго, учитывая смещение корабля из-за отдачи и отклонение траекторий снарядов полем поглотителя.
– Наш первый залп уже должен приблизиться к цели, – сказал он. – И я засек второй локационный импульс, который может быть прямым ответом на нашу стрельбу.
– Открывай огонь, – сказала Фура.
– Пересчитываю, мисс Арафура… секундочку. Есть некоторые расхождения в показаниях гироскопов и звездных датчиков. Я хотел бы проверить целенаведение вторым локационным импульсом.
– Если у тебя есть хоть малейшее сомнение относительно нашего положения, эти пушки не выстрелят, – сказала я.
Фура бросила на меня взгляд, полный негодования, но даже она, должно быть, поняла, что мы не можем атаковать при таких неточных расчетах.
– Почему показания не совпадают?
– Следствие облета поглотителя, – ответил Паладин. – Возможно, в какие-то системы попала вода. Со временем неполадки будут устранены, но сейчас необходим второй импульс подметалы для точного целенаведения.
Фура стиснула зубы и кулаки:
– Тогда действуй. Жестко и быстро. Пусть это будет не зря.
Паладин послал второй импульс подметалы, а потом доложил, что «Мстительницу» настигли два импульса со стороны противника. Почти сразу последовала дульная вспышка.
– Они все еще пользуются носовыми орудиями, – сказала Прозор.
– Перерасчет закончен, – объявил Паладин. – Я готов к… Я встревожен, мисс Арафура. Обратный импульс демонстрирует странное распределение материи, асимметрию относительно центральной мишени.
– Нам просто повезло, только и всего, – сказала Фура. – Держу пари, мы превратили в лохмотья несколько сотен ярдов парусов. Видишь, Сурт? Мы расквасили им нос – врезали именно туда, куда хотели.
– Тогда второй залп не нужен, – тихо сказала я предостерегающим тоном.
– Мы не оставим никаких сомнений в том, что у нас есть средства их уничтожить, – ответила Фура. – Сейчас они считают, что мы промахнулись, но теперь поймут, что это было сделано намеренно и мы могли причинить гораздо больше вреда. Стреляй, Паладин.
Гаусс-пушки опять рявкнули по десять раз. На этот раз трубы и манометры выдержали, наступившую тишину нарушали только скрипы и глухие удары, словно корабль постепенно расслаблялся. Поглотитель находился уже в тысячах лиг позади нас, и тепло от бортовых залпов медленно рассеивалось.
– Запускай ближнее сканирование на минимальной мощности, – сказала Фура. – Я хочу знать, приближаются ли к нам снаряды, выпущенные из носовых орудий. Тиндуф, держи ионные наготове и учти: как только мы окажемся вне зоны досягаемости парус-сечи, надо будет выпустить все паруса. Я думаю, наше сообщение дошло до адресата.
Фура подошла к консоли подметалы на камбузе, уперлась руками по обе стороны экрана, словно заглядывая в колодец желаний. Понадобилась минута, чтобы первый из наших бортовых залпов достиг противника; теперь к цели приближалась вторая волна.
Прозор, Сурт, Тиндуф и я как могли столпились вокруг консоли. На миг проступил узор: веер тонких линий, похожих на царапины.
– Ты это засек, Паладин?
– Сильный ответный огонь, мисс Арафура. Тяжелые снаряды с высокой кинетической нагрузкой. Но с большим отклонением от цели.
– Не хотят в нас попасть, – решила Фура. – Как вежливо с их стороны.
Экран вспыхнул, наполнившись желтым светом, как будто вышел из строя. Я было подумала, что наш прибор ослеплен мощным ответным импульсом, но тут яркий свет погас, остались лишь скопления пятен в средней части прицела. Я непонимающе уставилась на них. Картинка исчезла, а потом появилась вновь, когда сигнал вернулся.
– Мы в режиме ближнего сканирования, – сказала я. – Верно?
– Паладин?! – рявкнула Фура.
– Мы в режиме ближнего сканирования. Мы не должны видеть обратный импульс такой силы, за исключением ситуации, когда имеется большое количество отражающего материала.
Пятнышки на экране таяли и медленно удалялись друг от друга.
– Поговори со мной, Паладин, – сказала я. – Подметала показывает нам что-то очень странное. Этот корабль полыхает, как маяк.
Прозор ткнула пальцем в центр экрана:
– Все не так просто. Эти перекрестия были наведены на противника с учетом последних поправок Паладина. Но яркое вещество распространяется с иной точки.
– Все равно близко, – сказала Сурт.
– Но не настолько близко. – Я оглянулась на своих товарищей, на сестру. – Не думаю, что мы вообще попали – и уж точно не так близко к корпусу, чтобы причинить какой-либо ущерб.
– Но в какую-то дрянь мы точно попали, – возразила Прозор.
– Там был еще один корабль, – сказала я, слыша собственный голос как будто со стороны и дивясь тому, насколько холодно и спокойно он прозвучал. – Это единственное объяснение. Мы прицелились не в центр и попали в корабль, о существовании которого даже не подозревали. Все это время преследователь был не один.
– Должно быть другое объяснение, – сказала Фура.
– Это тебе так хочется, – парировала Прозор. – А вот я вижу на этой картинке нечто, весьма похожее на парусник, извергающий потроха в космос после прямого попадания. Видимо, мы зацепили бак с горючим – и разнесли все вдребезги.
Фура вздрогнула:
– Мы этого не хотели. Мы стреляли, защищаясь. Мы не могли знать, что есть второй корабль.
Я покачала головой:
– Важно не то, что мы собирались сделать. Важно, как это будет выглядеть со стороны, и мы уже знаем: нехорошо. Паладин, есть что-нибудь на трещальнике?
– Пока нет, мисс Адрана, хотя я отслеживаю столько каналов, сколько могу.
– Как думаете, первый корабль получил повреждения? – спросила я.
– Трудно сказать, – ответила Прозор. – Мы могли задеть снасти или что похуже, но если бы вскрыли еще один корпус, думаю, это было бы заметно.
Фура стукнула кулаком по краю консоли:
– Паладин, еще один жесткий импульс. Я хочу знать, что мы сделали и что осталось. Черт побери, почему мы не увидели два корабля, когда сканировали пространство?
– Паладин видел что-то необычное во второй раз, – напомнила я сестре. – В первый раз паруса могли заглушить эхо другого корабля, особенно если он шел носом в корму первого.
– Мы не ожидали увидеть двоих, вот и не увидели, – сказала Прозор.
Подметала вспыхнул и наполнился расползающимися, размазанными обломками того, что мы приняли за второй корабль. Все равно что наблюдать за фейерверком в очень замедленном воспроизведении или смотреть, как расплывается пятно ярких чернил в темной воде. Однако в перекрестии прицела сигнал был четким – мы явственно видели очертания другого корабля с симметричным разворотом парусов.
Тиндуф потер подбородок:
– Вроде порядок.
– Почем нам знать, вдруг они уже потратили последний глоток дыхали? – проворчала Прозор.
– Может… связаться с ними? – спросила Сурт. – Ну, они же еще не выстрелили в ответ.
Фура бросила на нее испепеляющий взгляд:
– И что скажем? Сожалеем, что взорвали ваших друзей, удачи в спасении выживших? Я напомню: они стреляли первыми, а не наоборот. Страмбли была ранена задолго до того, как мы открыли ответный огонь. – Она выпрямилась, оттолкнувшись от консоли. – Ничего не меняется. Мы плывем дальше, потому что у нас раненый на борту. Но Паладин будет следить за трещальником, а мы с Адраной ближайшую вахту проведем в комнате костей. Остальные…
– И что прикажете делать нам? – спросила Сурт с опасной саркастической интонацией.
– Ничего, – ответила Фура. – На протяжении следующей вахты – ничего. Спите и отдыхайте. Потом опять выпустим паруса.

* * *

Фура крутанула колесо, закрывая дверь в комнату костей, пока я снимала нейронные мосты со стойки.
– Становится все труднее следить за сигналом, – сказала я, когда мы подключились к разным концам черепа. – Довольно резкое падение по сравнению с тем, что было несколько недель назад. Интересно, скоро ли мы доберемся до рынка и сможем купить новый?
– Я тоже заметила. – У Фуры дрожали руки, когда она поправляла нейронный мост. – Думаю, это череп, но, быть может, наши способности притупляются.
– Если с нами будет так, как с Казареем, то в запасе еще несколько лет. В любом случае я бы почувствовала это первой.
– Не факт. Насколько мне известно, относительный возраст играет важную роль, но еще важно количество черепов, к которым ты подключался, и интенсивность воздействия.
Мы болтали без умолку, потому что это отвлекало нас от ужаса того, что только что произошло. Мы действовали в порядке самообороны. Но, обогнув поглотитель, могли бы без труда затеряться. Преследователям пришлось бы выпустить локационный импульс, чтобы заново определить нашу позицию, но, возможно, они не пошли бы на такой риск, не будучи прикрыты солнечной бурей.
– Сколько у тебя было черепов? – спросила я.
– Шесть, считая два на «Железной куртизанке» и один на пассажирском корабле, когда Видин Квиндар вез меня обратно на Мазариль. Иначе это был бы всего четвертый.
– Четыре – не так уж много, – сказала я.
– Для нас – пожалуй. Но есть и такие чтецы костей, которые за всю свою карьеру не касались более трех черепов, а у некоторых было и того меньше.
– Я в этом не сомневаюсь. Но ведь мы не такие, как большинство чтецов, правда же? Мы сестры Несс.
– Да, – ответила Фура. – И посмотри, куда это нас привело. – Она помолчала, закрыв глаза. – На этом входе только шум. С твоим что-нибудь получается?
– Нет, молчит, как дверной гвоздь.
– Идем дальше.
Мы отключились, подключились, посмотрели друг на друга, обменялись покачиваниями головой. Так продолжалось несколько бесплодных минут. Затем, когда мы уже были готовы покинуть череп, пробилось какое-то слабое присутствие. Мы подключились к близко расположенным входам и почувствовали его одновременно. Шепчущий ветер, из которого доносились беззвучные голоса.

…Ради всего святого, вышлите помощь… Дыхаль… скафандры… 
…Сколько выживших… 
…Я не знаю… вне этой комнаты… есть ли хоть кто-то… 
…Как им удалось так легко от нас ускользнуть? 
…Ради бога, пошлите все, что сможете… 

У меня не было ни малейшего сомнения в том, что мы слышим отчаянные переговоры между двумя кораблями – точнее, между обломками одного и тем, который мы сочли спасшимся. Похоже, от первого мало что осталось. Но комната костей – обычно наиболее защищенная часть корабля; бывало, она оставалась целой, даже когда корпус разбивало всмятку. Это объяснялось не заботой о благополучии таких талантов, как мы, а всего лишь защитой, предоставляемой черепу, который частенько оказывался самым ценным, капризным и хрупким оборудованием на корабле.
Мы с Фурой посмотрели друг на друга. Мы не нуждались в словах, чтобы выразить, как сильно нам было не по себе. Голоса, доносящиеся сквозь кости, обычно были лишены интонаций, бесстрастны, как газетная бумага. Они очень редко выражали эмоции и еще реже – нечто похожее на ужас и отчаяние первого голоса. Мы, конечно, испытали нечто похожее, но не ожесточились; наоборот, перенесенное открыло нам, какие жестокие вещи могут случиться с человеком, оставшимся в одиночестве на поврежденном корабле. Фура уже снимала свой мост с головы, и я испытала схожий прилив беспомощности. Мы не навлекли на себя такую беду, но это не означало, что мы не можем испытывать сочувствие. На чужом корабле было много людей, и я сомневалась, что все эти далекие матросы несли полную ответственность за случившееся со Страмбли.
В тот момент, когда Фура почти сняла мост, я позволила одному слову проскользнуть в мое сознание.

Лагганвор. 

Возможно, она услышала меня или почувствовала форму этого невысказанного имени. Как будто я задела край грозовой тучи, заставив ее отпрянуть. Было ли это узнавание или недоумение, вызванное тем, что сестра не понимала значения имени?
Я следила взглядом за ней, она – за мной, и оставалось лишь гадать, не померещилось ли мне, как она чуть приподняла бровь, что могло означать любопытство или хладнокровное веселье, оттого что я проникла в ее тайны. В то же самое время я ощущала ее пристальный взгляд словно какую-то тяжесть, и наши разумы сошлись в бескровной, бесстрастной дуэли, нанося и парируя удары, и никому не удавалось одержать верх.
«Если ты что-то от меня скрываешь, сейчас самое время признаться».
Это был мой внутренний голос, а также голос Фуры; утверждение, одинаково применимое к нам обоим.
«Тебе не о чем беспокоиться. Тебе совершенно не о чем беспокоиться».
Одновременно, как будто мы были марионетками в кукольном театре, подвешенными к одним и тем же струнам, наши руки переместились к входным гнездам. Мы отключились в одно и то же мгновение. Чуждый ветер покинул мою голову, оставив звенящую пустоту, которая медленно заполнялась нормальными мыслями.
Фура наконец-то убрала свой нейронный мост, а потом и мой тоже, так нежно и по-сестрински, сама любезность. Она смотала контактные провода и повесила приборы на крючки.
– Я сожалею о том, что случилось с ними. Будь возможность, послала бы им дыхаль. Но если они думают, что видели мою плохую сторону, им еще многому предстоит научиться.
– Как и всем нам, – ответила я достаточно тихо, чтобы усомниться, услышала ли сестра.

Глава 11

Большой, с нечеткими контурами объект вплыл в поле зрения, и мне не сразу удалось отрегулировать круглые прицельные ручки таким образом, чтобы он оказался в центре со светящимся перекрестием. Я повернула винт фокусировки ровно настолько, чтобы форма обрела четкость. Это была шестеренка с четырьмя спицами, щетинистая и ржавая на вид, похожая на какое-то металлическое украшение, которое слишком долго оставалось под водой.
Колесо Стриззарди. До него еще десять тысяч лиг, но мы вскоре прибудем на место. Я подумала: что нас ждет, спасение или гибель; впрочем, банальные неприятности куда вероятнее. Я знала, что жизнь редко бывает ладно скроенной, как в сказках, которые мы читали в детстве, где финал всегда был либо счастливым, либо трагическим, где добродетель вознаграждалась, а зло бывало наказано.
На самом деле я уже поняла, что очень многое зависит от точки зрения.

* * *

Затрещал динамик, потом заговорил мужским голосом:
– Портовое управление Колеса Стриззарди вызывает солнечный парусник, находящийся в восьмистах лигах, приближающийся со стороны внешних процессий. Немедленно сообщите по трещальнику название корабля, порт приписки и цель прибытия.
Фура поднесла к губам ручной микрофон, а мы с Прозор наблюдали за происходящим.
– Доброго вам дня, портовое управление. Говорит капитан Маранс, капер «Серая леди», Индрагол. Мы с девяносто восьмого вычищаем шарльеры на Пустотной стороне, последний раз были в порту два года назад. У нас заканчиваются припасы, и мы просим разрешение на отправку катера для свободной торговли в соответствии с вашими условиями.
– Нам ваше имя не известно, капитан Маранс. – У говорившего была медленная, флегматичная манера вести беседу, как будто в его распоряжении был целый день, чтобы разобраться с нами. – Ни ваше, ни вашего корабля. С чего вдруг вы захотели поторговать с нами, когда к вашим услугам все прочее Собрание?
– Мне бы очень хотелось, сэр, чтобы Собрание и впрямь было к нашим услугам, – произнесла Фура голосом человека, с которым жизнь обошлась весьма сурово. – По правде говоря, мы не слишком избалованы выбором, поскольку на борту есть раненый. Нам не добраться до тридцать пятой процессии, не говоря уже о Солнечных Краях. С шарльерами вышло недурственно, однако полный трюм пистолей – не утешение, когда медикаментов кот наплакал. – Фура выдержала паузу, и я почти видела, как она отсчитывает секунды, играя роль так же уверенно, как если бы держала в руке сценарий. – При попутных фотонных ветрах мы сможем доковылять до Катромила, а я знаю, что его жители расположены к свободной торговле…
– В этом нет необходимости, капитан Маранс. Конечно, мы могли бы оказать помощь в медицинском вопросе… при условии, что нет опасности заражения.
Фура улыбнулась нам.
– Ничего подобного, сэр, просто корабельная травма, которую мы не можем вылечить. Остальные члены экипажа вполне здоровы и бодры, уверяю вас.
– Сколько вам потребуется разрешений для схода на берег?
– Пять, сэр, включая одно для раненого.
– Передайте по трещальнику имена и прочие детали. Мы их проверим, так что убедитесь, что все в порядке. Если не будет нарушений, вам разрешат пришвартоваться. Перед высадкой вас навестят и проинспектируют, капитан Маранс.
– Ничего другого я и не ожидала, сэр. Мой первый помощник немедленно сообщит вам эти имена. Благодарю за сотрудничество. Кажется, с вами будет приятно иметь дело.
Я поморщилась, боясь, что дверь захлопнется у нас перед носом, едва открывшись. Но для понимания сарказма требуется сообразительность, а этим качеством, похоже, принимающая сторона не обладала.
– Приветствую вас, сэр, – сказала я, взяв микрофон. – Это Траген Имбери, чтец костей с «Серой леди». Я продиктую все детали, сэр, начиная с капитана Тессили Маранс…

* * *

К тому времени, когда мы были готовы погрузить Страмбли в катер, она впала в полубредовое состояние: от лихорадки ее лоб обжигал, а рана так опухла, что на нее больно было смотреть, даже на перевязанную. Я сделала все возможное, чтобы обучить беднягу легенде, и на каком-то уровне она даже понимала ситуацию – что нам необходимо избегать любых намеков на связь с Босой Сеннен или, если на то пошло, на подлинную историю любого из нас. Но прошло уже несколько вахт с тех пор, как Страмбли была в ясном сознании, и в последнее время ее бред становился все более цветистым, изливаясь постоянно, а не только в те периоды, когда ее терзали кошмары. Поэтому Сурт впрыснула ей дополнительную дозу успокоительного, и когда пациентка в достаточной степени лишилась чувств, чтобы ее можно было перемещать, мы положили ее на носилки и перенесли на катер.
– Как долго вы там пробудете? – спросил Тиндуф, пока мы готовились к отлету.
– По крайней мере день, для начала, – ответила Фура. – Надо привести Гребен в порядок, – она кивком указала на раненую, – и кое-что прикупить, хотя бы для того, чтобы оправдать топливо, которое сожжем в полетах туда-сюда. А ты не отлипай от подметалы и трещальника, и если услышишь хоть тишайший писк о том корабле, сразу поставь меня в известность. Мы будем выходить на связь, но не тревожься, если будем молчать несколько часов. У нас у всех есть дела, с которыми надо разобраться.
– Так точно, кэп… Маранс, – сказал Тиндуф, поглаживая подбородок. – Очень надеюсь, что вы поможете Страм, то есть Гребен.
Он склонил голову набок, глядя на Фуру с нежностью, и я подумала о том, как сильно мне нравится Тиндуф и как мало я уважала его первое время. Мне стало немного совестно.
Мы надели скафандры, кроме шлемов, и как только Страмбли привязали, катер выскочил из пасти «Мстительницы», подобно невкусной рыбешке. Фура развернула нас носом к Колесу Стриззарди и врубила ракетные двигатели на такую мощность, будто топливо вот-вот должно выйти из моды.
Я бросила прощальный взгляд назад, пытаясь непредвзято оценить, хорошо ли мы потрудились, скрывая истинную суть «Мстительницы». Для меня она все еще походила на волка в овечьей шкуре, к тому же не слишком убедительно нарядившегося. Но я слишком много знала о прошлом этого судна, чтобы на мой вердикт можно было положиться. По крайней мере, мы сделали ее обводы чуть менее воинственными и поставили достаточно квадратных лиг обычной парусины, чтобы скрыть ловчую ткань. Кто-нибудь скажет, что благоразумнее было бы убрать все паруса, как на близкой орбите тяжелого мира, но подобный шаг возле мира-колеса непременно вызвал бы вопросы и подозрения, так что мы мудро оставили часть парусов в развернутом виде. Этот вариант всем нравился куда больше, поскольку означал, что при необходимости мы сможем удрать быстрее.
Полет к Колесу Стриззарди занял всего час, и этого времени как раз хватило, чтобы освоиться с нашими новыми ролями. Мы разговаривали обо всем подряд, обращаясь друг к другу только по вымышленным именам и зная, что вскоре маскировка подвергнется испытанию.
– Надеюсь, там есть лазарет, капитан Маранс.
– А с чего бы ему не быть, Тэйн?
– Да просто я подумала, что это место выглядит так, словно знавало лучшие времена. Ты согласна, Траге?
– О, еще как. Но я не сомневаюсь, что есть места и похуже и даже там найдутся лазареты. Не так ли, Лодран?
– Даже на сущих свалках есть лазареты, – подтвердила Прозор. – Там-то они нужнее всего, где каждый день драки и поножовщина. И морги там тоже есть.
– Я не… Клык. И близко к нему не подойду. Скажите Труско, я не пойду! Даже ради барахла призрачников…
Я подошла к носилкам Страмбли и положила ей на лоб холодное полотенце.
– Спокойно, – прошептала я. – Скоро ты попадешь в хорошие руки.
«И постарайся не болтать о капитане Труско», – добавила про себя.
Тут в течение моих раздумий вмешался второй, более жесткий внутренний голос: «Да уж, дорогуша Страмбли, ты постарайся не болтать, иначе мне придется что-нибудь прижать к твоему рту…»
Усилием воли я прогнала эту мысль, попыталась сделать так, чтобы она усохла, уменьшилась. Отчасти это получилось. Подступила ярость; я почувствовала ее близость, но не позволила себя поглотить. Наверное, даже Боса Сеннен понимала, что для ее поступков бывает правильное и неправильное время.
Я глубоко вздохнула и вновь сосредоточилась на зрелище, сравнивая его с тем, что видела издалека в телескоп. Не могу сказать, что картина меня очень обрадовала. С близкого расстояния наш пункт назначения показался еще менее привлекательным, но мы свой выбор сделали и теперь должны были с этим жить.
Колесо было с четырьмя спицами и ступицей в центре, но огни виднелись только на ободе, да и то лишь местами. Обод был круглым в поперечном сечении, без больших окон или областей с небесной оболочкой. От него к середине тянулись здания – как будто внутри колеса проросли дополнительные спицы, но ни одна из них так и не дотянулась до ступицы. Похожие заросли покрывали сторону обода, обращенную в открытый космос; на ней тоже не все здания были освещены или выглядели обитаемыми. Так как колесо имело шесть лиг в поперечнике, даже самые крупные корабли выглядели на его фоне едва различимыми точками подле устремленных наружу и к центру сооружений, которые, очевидно, служили причалами. Преимущественно там швартовались такие же катера, как и наш, поскольку для солнечного парусника было бы слишком опасно напрямую пристать к движущемуся ободу. Однако в открытом космосе, всего в одной-двух лигах от обода, стояла горстка кораблей под парусами и сновали туда-сюда искры транспортников с ракетными двигателями.
Одна из этих искр все увеличивалась и разгоралась, превращаясь в жирную кляксу на экране нашего подметалы, пока не стало ясно, что она направляется к нам.
– Не мандражируем, разумники, – сказала Фура. – У них пока что нет причин глядеть на нас косо. Придерживаемся своих баек. Только не перестарайтесь, и все будет тип-топ.
Я подняла глаза, улыбаясь с искренним сестринским восхищением, потому что эти слова вполне могла бы произнести Прозор – так легко они слетели с губ Фуры.
Когда таможенный транспорт приблизился, мы увидели, что это ракетный катер примерно такой же величины, что и наш, но вооруженный. У него были гаусс-пушки на поворотных креплениях, энергетическое орудие, батареи метателей гарпунов и сетей и еще шесть или семь гадкого вида штуковин, которые мы не опознали. А нашему катеру нечем было даже укусить.
– Дудки, Дрозна, я не соглашусь, – пробормотала Страмбли.
Катер поравнялся с нами, гаусс-пушка на обращенном к нам борту прицелилась. С такого расстояния одного выстрела хватило бы, чтобы покончить с нами, а мы даже шлемов не надели. Через минуту открылся шлюз, выплыла пара разумников в полных скафандрах и пересекла разделяющее нас расстояние. По обшивке лязгнули подошвы ботинок и застучали металлические кулаки.
– Думаю, они не будут возражать, если их впустят, – прокомментировала Прозор.
Фура осталась у главной консоли катера, а я подплыла к панели управления шлюзом. Прежде чем открылась внутренняя дверь, я оглядела наши скромные ряды, собираясь сказать последнее ободряющее слово насчет выдуманных личностей, но вовремя передумала. Если мы еще не усвоили роли как следует, то все мною сказанное не будет иметь никакого значения. Я лишь произнесла безмолвную молитву, чтобы бессвязный бред Страмбли не стал слишком уж красноречивым.
Учитывая официальный статус наших гостей, выглядели они не очень-то официально. Скафандры были составлены из разных частей, с надписью «Портовое управление» на груди, плечах и шлеме, сделанной через трафарет, причем буквы получились немного размытыми и кривыми. В брони и с оружием таможенники выглядели достаточно грозно, однако походили скорее на головорезов, завербованных на службу, чем на чиновников из уважающего себя учреждения. Впечатление не улучшилось, когда они подняли забрала. Конечно, после многомесячного полета никто из нас не благоухал розами. Но когда эти разумники оделили нас собственными ароматами, заслезились глаза. Визитеры смердели потом, уксусом, забитой канализацией – и это только те запахи, которые я могу назвать.
Их большие уродливые физиономии заполняли шлемы, точно хлеб, передержанный в духовке. Широкие рты в улыбке демонстрировали множество дыр на месте зубов. Носы были плоские – точнее, расплющенные, поскольку своей формой явно не были обязаны одним лишь причудам наследственности. У одного таможенника слишком близко посаженные глаза, у другого они расположены чересчур далеко. Сросшиеся брови – словно черные гусеницы, а линия роста волос отделена от них расстоянием всего-то в ширину пальца.
– Кто из вас капитан? – спросил тот, что с близко посаженными глазами.
– К вашим услугам. – Фура отвернулась от пульта. – Капитан Маранс. С кем имею честь?
– Кто мы, это не важно, – сказал тот, чьи глаза были посажены слишком далеко друг от друга. – Почему у вас металлическая рука, капитан Маранс?
– Я потеряла оригинал.
Глаза-в-Кучку взглянул на спутника.
– Ты смотри, какая небрежная.
– Так уж вышло, – сказала Фура, – но я уже привыкла к протезу.
– А еще в вас есть немного светлячка, – сказал Глаза-Вразлет.
– Какое там немного, – возразил Глаза-в-Кучку. – Если ее светлячок засветится чуть ярче, нам понадобятся солнцезащитные визоры.
– К счастью для всех нас, – сказала Фура, – это не заразно.
– А как он к вам попал? – спросил Глаза-Вразлет.
– Пришлось поесть светового плюща, чтобы не умереть.
– Эту дрянь жрать нельзя, – сказал Глаза-в-Кучку с ухмылкой.
– Если бы я его не сожрала, – ровным голосом возразила Фура, – не выжила бы. Но если у вас найдется средство, чтобы избавиться от светлячка, я приму его с радостью. Плюс срочную медицинскую помощь для нашей подруги. – Она указала на Страмбли.
– А с ней-то чего стряслось? – спросил Глаза-Вразлет.
– Несчастный случай при ремонте снастей. Гребен поскользнулась, и такелажный нож проткнул ее насквозь. Мы надеялись самостоятельно вылечить рану, но началась инфекция.
– Просто несчастный случай, говорите? – уточнил Глаза-в-Кучку.
– А что еще это может быть? – Фура нахмурилась так сильно, что между бровями пролегла глубокая морщина.
– Вы пришли с Пустотной стороны, – объяснил Глаза-Вразлет. – В тех краях с кораблями случаются всякие неприятности. Стычки с конкурентами, пиратство. Вещи похуже пиратства.
– Могу вас заверить, что мы пиратством не занимаемся, – сказала Фура с искренним негодованием, как будто сама основа ее морального облика была поставлена под сомнение.
– А вы не сталкивались с какими-нибудь кораблями или персонажами, которых предпочли бы избегать?
– Нет, – твердо сказала она. – Мы просто занимались своими делами. У нас была хорошая цепочка шарльеров – в кои-то веки повезло. Теперь на борту есть вещи, которые можно толкнуть на рынке, и я бы предпочла не натыкаться на них в забитых трюмах. – Она бросила взгляд на Страмбли, которая, к счастью, молчала с того момента, как таможенники поднялись на борт. – И если нужно заплатить, чтобы ее привели в порядок, средства есть. Мы можем причалить, господа?
– У вас утонченная манера говорить, – сказал Глаза-в-Кучку. – Как будто вы с мира получше нашего. Ходят слухи о двух сестрах, сбежавших с Мазариля, и у одной вроде как рука пошла в минус, а порция светлячка – в плюс.
– У меня был брат, – сказала Фура. – Я бы точно не забыла, если бы имела сестру. – Она помедлила. – Мое полное имя Тессили Маранс. Я родилась на Индраголе, а не на Мазариле, и если вы думаете, что Индрагол – мир получше вашего, то вы явно там не были. Мой отец – Дарьян Маранс, первый владелец и капитан «Серой леди». Поспрашивайте, и узнаете, какая у него репутация. Он финансировал строительство корабля, а я унаследовала его в девяносто третьем.
– Ну да, едва успев вылезти из пеленок, – хмыкнул Глаза-Вразлет.
– Вообще-то, у меня не было выбора. Мне исполнилось восемнадцать, по закону я имела право владеть кораблем и командовать им.
То есть Фуре теперь должно быть двадцать пять, что представлялось бы большой натяжкой, если бы не светлячок и суровое выражение лица. Во всяком случае, свою отповедь она произнесла с такой наглой уверенностью, что мужчины и глазом не моргнули.
– Ну, если вы услышите о паре сестер, обязательно сообщите, правда же? – спросил Глаза-в-Кучку. Затем его внимание переключилось на меня, и трепет не то интереса, не то подозрения пробежал по сросшимся бровям. – Ну а вы кто?
– Траген Имбери. Чтец костей. А почему эти сестры вас так заинтересовали?
– Ходят слухи, что они связались с Босой Сеннен, – ответил Глаза-Вразлет.
– А-а, – сказала я. – В фей вы тоже верите, да? Боса Сеннен – просто легенда. Будь это не так, мы бы знали – очень уж много времени провели в Пустоши. Или вам что-то известно?
– Мы использовали ее кожу вместо бумаги, – внезапно выпалила Страмбли. – Мы ее подстерегли и изрезали барахлом призрачников. А потом пришлось снимать ее с острия ее же корабля. Прошло насквозь, как вертел, но она выжила.
Наступила тишина. Двое из портового управления посмотрели друг на друга, и я уверена, что в тот момент наши судьбы повисли на волоске, а миры замерли на своих орбитах. Затем слишком широкие рты опять расплылись в ухмылках, и щербины в зубах были как квадратные паруса из ловчей ткани.
– Ну и богатое же воображение! – сказал Глаза-в-Кучку.
– Кожа вместо бумаги! – откликнулся Глаза-Вразлет, словно эхо. – Только глянь, в каком состоянии эти женщины. Кожа да кости, все до единой. Подстерегли! Похоже, они и впрямь слишком много времени провели на Пустотной стороне.
– Так уж вышло, – встряла я в их разговор. – Я в курсе, что мы выглядим не очень хорошо и вряд ли способны драться, но у нас действительно есть кое-что на продажу. Вы уж простите Гребен. Она единственная из нас, кто принял всерьез старые байки про Босу Сеннен, и после той истории с такелажным ножом собственные неприятности перепутались у нее в голове с моряцкой травлей.
– Я для нее делала все, что могла, – заговорила Сурт. – Но я же не врач. Вы нас пропустите? Я, кстати, Тэйн, интегратор «Серой леди». – Она глянула на Прозор, потирая затылок. – А это Лодран, наш чтец шарльеров.
– У нее у самой есть язык во рту? – спросил Глаза-в-Кучку.
– Если вы хотели меня о чем-то спросить, – сказала Прозор, скрестив руки на груди, – то у вас был шанс. Ну так что, мы сможем потратить пистоли на вашем задрипанном мирке или предпочтете, чтобы мы отправились на Катромил или Метерик?
– Стоит отдать им должное, – громким шепотом заметил Глаза-в-Кучку, – они не пытаются завоевать наше доверие добрыми словами и лестью.
Фура кашлянула:
– Простите нас, джентльмены. В последнее время на «Серой леди» все разладилось и нам приходится работать на голодный желудок. Но прежде всего мы беспокоимся о раненой. Уж извините, если наши манеры чуточку обтрепались.
Глаза-Вразлет медленно кивнул:
– Кто мы такие, чтобы отказываться от честной торговли? Документы в порядке, и мы вас не прогоним, особенно учитывая срочное дело с вашей компаньонкой. Но иметь дело с Колесом – это привилегия, а не право. Прежде чем позволим вам причалить, нам надо увидеть цвет ваших пистолей. Сбор портового управления составляет тысячу мер и подлежит немедленной уплате. Осилите?
– Это возмещаемый залог? – спросила Фура.
– Нет, – ответил Глаза-в-Кучку.
– А я-то надеялась. – Фура щелкнула пальцами в мою сторону. – Траге, будь любезна, выдай этим господам тысячемерный пистоль.
– Если бы вы нашли способ разделить сбор, скажем, на два пистоля по пятьсот мер, это было бы весьма удобно, – сказал Глаза-Вразлет.
Фура медленно кивнула:
– Я вас прекрасно понимаю, и это не составит никакого труда.
Я разыскала сумку, в которой мы держали небольшое количество монет именно для подобных мелких сделок. За время, проведенное вдали от Мазариля, я приобрела кое-какие навыки чтения узоров на пистолях, и мои пальцы быстро отыскали два кругляша по пятьсот мер. Я без колебаний взяла их, зная, что сделка лишь слегка оцарапала наше состояние. Было странно с таким равнодушием относиться к деньгам, которые всего лишь год назад изменили бы нашу жизнь, избавив отца от долгов и, возможно, ослабив напряжение, которое в конце концов свело его в могилу. А теперь мы просто их сжигали, как топливо.
– Следуйте за нами, – сказал Глаза-в-Кучку, пряча деньги в поясной карман. – Пришвартуетесь под ободом, мы покажем где. Поаккуратнее с реактивными двигателями, капитан Маранс, здесь нельзя ошибиться.
– Учту, – пообещала Фура.
– Мы передадим по трещальнику, чтобы ребята из больницы встретили вас у причала. Судя по запаху, самое время.
Когда шлюз закрылся и таможенники направились к своему катеру, мы все, кроме Страмбли, выдохнули и улыбнулись. Генеральная репетиция прошла как по маслу.
Но вскоре Фура вновь нацепила серьезную личину.
– Это была просто разминка перед тем, что нас ждет, так что давайте не будем слишком самоуверенными. Мне не нравится, что они сразу заговорили про сестер Несс.
До же чего странно она выразилась. Словно сестры Несс – совершенно чужие люди.
– Думаешь, мы их обманули? Один был почти уверен, что мы сестры.
– Но ты с ним справилась, – похвалила Фура, и я невольно загордилась тем, что мое выступление ее впечатлило.
– Надеюсь, мы не зря заплатили тысячу мер, – проворчала Сурт.
– Сомневаюсь, что официальный сбор был больше пятисот, – ответила Фура. – А иначе зачем так прозрачно намекать на оплату двумя суммами?
– Вы правда думаете, что они проверили наши документы? – спросила Сурт.
– Надеюсь, что нет, – ответила Прозор. – Иначе поняли бы, что наша легенда гроша ломаного не стоит. Но я знаю, как все устроено в этих захолустных гадюшниках. У властей нет ни времени, ни желания связываться по трещальнику с другими мирами – они спешат поглядеть, какого цвета твои пистоли. Конечно, если мы здесь задержимся, кто-то может отправить запрос в центральный реестр в Солнечных Краях, и тогда обнаружатся кое-какие несовпадения в истории «Серой леди» и ее команды. Но мы же не задержимся?
– Если это будет зависеть от меня, то нет, – сказала Фура.

Глава 12

Мы следовали за катером портового управления всю дорогу. Когда приблизились, он свернул к одной из колючих структур, выступающих от внутренней части обода в радиальном направлении. По всей окружности колеса имелось не меньше пятидесяти таких причальных башен, но среди них не было двух одинаковых, и больше половины пребывали в заброшенном, а то и полуразрушенном состоянии, судя по отсутствию пришвартованных кораблей. Вершина выделенной нам башни находилась в половине лиги от обода, и сама конструкция была преимущественно скелетообразной, с многочисленными выступами на разных уровнях, каждый из которых был достаточно большим, чтобы принять судно такого же размера. Она напомнила мне шиповидный док в Хадрамо, за исключением того, что он поднимался вверх от поверхности мира, а не болтался на его изнанке.
Теперь я поняла, почему причаливать нам советовали поаккуратнее. Поскольку для стыковки с ободом Колеса Стриззарди надо было вращаться синхронно с ним, нам пришлось из состояния, близкого к невесомости, перейти в такое, где возникло сильное – и даже вызывающее тошноту – ощущение верха и низа. Если бы реактивные двигатели по какой-либо причине отказали, наш маленький корабль продолжил бы двигаться по прямой, как будто падая с обода. Не страшно, если находишься в открытом космосе и у тебя есть пространство для маневров, но когда надо пришвартоваться к одному из ненадежных на вид выступов, одной ловкости может и не хватить. Кораблю, упавшему с верхнего яруса, сильно повезет, если он не проломит еще несколько по пути вниз.
Нам выделили место на среднем уровне (корабль портового управления осветил его фонарями и умчался прочь), которое было лучшим – или худшим, в зависимости от точки зрения – в двух мирах. Причальная башня расширялась к основанию, поэтому над нами нависали корабли – каждый последующий слегка выглядывал из-за предыдущего, – и они же виднелись снизу, строем уходя вдаль, будто фигурки для какой-то игры. Время от времени я замечала блестящий обрубок там, где причальный выступ отломился, наверняка при этом погубив какую-нибудь несчастную команду.
Фура опускала катер на решетчатую платформу выступа, плавно отключая двигатели на брюхе, пока не стало ясно, что конструкция выдержит вес. Наши кости запротестовали, когда мы встали и принялись надевать оставшиеся части скафандров. Мы двигались так медленно, словно один тяжелый шаг мог оказаться тем, чего выступ не выдержит. Чтобы добраться до колеса, надо было совершить короткую прогулку в вакууме, и, конечно, не было никакой надежды облачить Страмбли в скафандр.
Однако Фура уже приняла это во внимание. Она упаковала герметичный грузовой сундук, достаточно длинный, чтобы вместить тело, и мы погрузили в него Страмбли вместе с носилками, а также кое-что из наших собственных вещей.
– Она не задохнется в этом гробу? – спросила я.
Фура, запустив обе руки в сундук, передвигала кладь и проверяла, хорошо ли привязана Страмбли. Она медленно закрыла крышку с герметичным уплотнением по краям.
– Выдержит. Радует, что она без сознания и потому дышит неглубоко.
– Во всем можно найти что-нибудь хорошее, – кивнула я.
У сундука были ручки с обоих концов, так что вчетвером мы справились с ним довольно легко. У нас также были пристегнутые к скафандрам сумки с деньгами, коротковолновыми трещальниками, всякой мелочью на продажу и запасной одеждой. Мы вынесли Страмбли из катера, преодолели небольшое расстояние в вакууме, а затем через шлюз добрались до лифтов. Это были мощные грузовые подъемники, достаточно большие, чтобы вместить целую команду.
Наверху мы сняли шлемы и отдышались, а затем Фура откинула крышку «гроба». Мне пришлось подавить рвотный рефлекс. Раненая пробыла в ящике считаные минуты, а там уже накопился гнилостный запах. Как хорошо, что скоро мы окажемся в больнице!
– Я бы не доверяла этим ауспициям, – проговорила Страмбли, глядя на нас с носилок. – Это все равно что ползуну довериться. Честное слово, лучше убраться с этого шарльера…
Я коснулась рукой в перчатке ее лба, жалея, что нет холодного полотенца.
– Тише.
Фура закрыла крышку, обрывая бред.
Лифт поднялся на вершину стыковочной конструкции, прошел через тонкий слой твердого материала (внешняя кора обода, около сотни пядей) и вырвался в трубчатую внутренность колеса. Местом нашего появления была ободная пристань – непривлекательная и неприветливая, как мне и представлялось. Там было много лифтовых дверей, обращенных к центру круглого вестибюля; над нами нависали высокие темные здания, и лишь в нескольких окнах горел свет. Над всем этим расстелился сплошной потолок внутреннего обода. Вероятно, когда-то давно он был покрыт световыми панелями, но их осталось совсем немного, и они порождали зыбкие сумерки на улицах внизу. Те панели, которые все еще работали, были синими с белыми пятнами, и я знала по старым текстам и картинкам, что так выглядело небо до Раскола, когда Земля была покрыта атмосферой – оболочкой толщиной в десятки лиг, как ни трудно себе представить подобное. В других мирах, где все было устроено схожим образом, небо могло иметь цвет ириски, как на Марсе, золота – на Титане или сверкающего серебром клинка – на Венере. Говорили (конечно, много позже события как такового), что после разрушения старых миров – хоть его и осуществили по общему согласию только после грандиозного обсуждения длительностью в сто тысяч лет, и хоть пятьдесят миллионов новых миров означали избыток пространства и свободы – родилась беспредельная, болезненная печаль о том, что было принесено в жертву, своего рода раскаяние, эхо которого сквозь бесчисленные века долетело и до наших времен.
Между этими немногочисленными сохранившимися панелями я видела либо их вышедших из строя сестер, либо сетку из труб и кабелей, обнаженную падением других панелей. Местами из труб сочился водяной туман, превращаясь в маслянистый дождь к тому времени, когда достигал земли. Трудно сказать, намеренно ли создавался этот дождь или по небрежности, но в результате улицы превратились в скользкие черные зеркала с предательски глубокими лужами и наклонными дренажными каналами, расположенными, как мне показалось, именно там, где они имели наилучшие шансы подловить неосторожного путника, как если бы все это было результатом некоего злого умысла.
У меня быстро складывалось впечатление о месте, куда мы так стремились, и оно было вовсе не благоприятным.
– У вас есть какое-нибудь оружие?
– Нет, спасибо, – ответила я, обращаясь к окликнувшему нас уличному торговцу.
– А вам что-нибудь нужно?
В центре этого пространства было что-то вроде убогого рынка, окруженного жаровнями и грудами мусора. Лишь несколько торговцев тут и там, а покупателей и того меньше. Товары не внушали ни малейшего доверия: детали скафандров, годные только в переплавку, обломки старого робота, разбитые навигационные приборы, бесполезные инструменты и влажная поношенная одежда. Торговцы кашляли за завесой дымной, жирной дыхали, а сутулые покупатели, почти все в плащах с капюшонами, пробирались между водяными каналами. Кто-то брал в руки и рассматривал вещи, качая головой.
– Подумать только, мы заплатили за это тысячу мер, – пробормотала Сурт.
– Возможно, дальше будет лучше, – сказала я, отпихивая с дороги груду мусора.
Мусор выбросил пару сегментированных рук и потащился в сырой закуток.
– Вы команда капитана Маранс?
Со стороны вестибюля к нам приближались трое. Двое из них, согнувшись, толкали тележку с влагостойкой тканью, натянутой на ребристую раму. Третий – говоривший – был невысок, но широкоплеч, и шествовал он с важным видом, покачиваясь из стороны в сторону. У него было кряжистое туловище с очень короткой шеей, отчего голова утопала в плечах, как будто погрузившись в растаявшее мороженое, и к тому же поднятый ворот коричневого плаща скрывал половину лица. Видимый нам длинный нос и плоский лоб с зализанными назад волосами наводили на мысли о хорьке.
– Да, – не без колебаний ответила Фура. – Я капитан Маранс с солнечного парусника «Серая леди». Это моя команда – Траген, Лодран и Лиззил. А это наша раненая подруга, Гребен.
– Да, нам птичка на хвосте принесла новость про вашу бедную приятельницу, – сказал невысокий широкоплечий мужчина. – Можете выкинуть всякое беспокойство о ней из своих прекрасных головенок. Вы попали туда, куда надо. Доктор Эддралдер выдраил все палубы и наточил свои лучшие ножи, а потом на всякий случай все подготовил по второму кругу. Он быстро приведет вашу подружку в порядок, а не сумеет ее заштопать, то уже никто не сумеет.
– А вы кто такой? – спросила я.
– Извиняйте мою невежливость, дорогуша. – Наш собеседник коснулся пальцем собственного носа. – Я мистер Снид, или Старый Снид, или Сниди, или Ласпер Снид, если вам по нраву офицеформальности, или даже Мистер С. – Он ухмыльнулся, обнажив неполный комплект крошащихся коричневых зубов. – Вы Траген, верно?
– Траген Имбери, чтец костей. Вы работаете на доктора?
Снид обдумал мою мысль так, словно она представляла глубокий философский интерес.
– В каком-то смысле да, а в каком-то он работает на меня, если можно так выразиться, – и в конечном итоге выходит, что мы оба работаем на мистера Глиммери, а это самое главное.
– А какое отношение имеет мистер Глиммери к помощи нашей подруге? – спросила Фура.
– Вижу, вы не очень хорошо знакомы с нынешней ситуацией.
– Нам следует с ней познакомиться? – спросила я.
– Полагаю, вскоре это случится. Видите ли, мистер Глиммери желает своим гостям только лучшего, и поскольку в настоящее время важных гостей у него мало, он будет настаивать на том, чтобы оказать вам самый радушный прием. А это значит, что он велит Эддралдеру постараться как следует, даже если придется пренебречь некоторыми другими пациентами, что доктору не понравится. Но никуда не денешься, и док не будет возражать, когда увидит, какие вы престиважные шишки, – он ведь не хочет подвести мистера Глиммери и уронить свою репутацию высокопрофессионального и абсолютно надежного врача.
– Мы не хотим причинить неудобства, – сказала я.
– Что вы, дорогуша, об этом и речи нет. Мы доберемся до больницы в один миг. – Он кивнул спутникам с тележкой. – Ну-ка, парни, помогите погрузить даму и будьте с ней поаккуратней.
Фура стояла в стороне, пока Прозор, Сурт и я помогали грузчикам. Благодаря тому, что местные были привычны к гравитации колеса, ящик казался значительно легче. Его задвинули на тележку, а потом снова натянули ткань, чтобы защитить от дождя. Затем Снид показал нам полку под кузовом, куда можно было поместить шлемы и прочий груз, которые мы предпочитали не носить. Мы аккуратно сложили туда резервуары с дыхалью, насосы и переносные трещальники, после чего тронулись в путь. Снид шел первым, Фура и я – по бокам от него, потом катилась тележка и топали грузчики, а за ними следовал остаток нашей команды.
– Не знаю, как в вашей больнице все устроено, – сказала Фура, – но мы возьмем на себя расходы, в разумных пределах.
– О, так у вас с этим порядок? Совсем не похоже на обычных космоплавателей. У большинства из них в кармане ветер гуляет.
– Просто мы хотим для нее самого лучшего. Эта больница, о которой вы упомянули, – она лучшая?
– О да, – сказал Снид. – Лучше не бывает, уж не сомневайтесь.

* * *

Мы шли через замусоренный пустырь, который, как я предположила, раньше был городским парком. Теперь здесь не осталось ни одного дерева, повсюду виднелись сломанные или опрокинутые статуи, разрушенные фонтаны, а еще горели костры и слонялись без дела какие-то люди. Впереди по обе стороны от нас изгибалась внутренняя плоскость обода, улицы и здания карабкались по крутым склонам, пока они не становились почти вертикальными, – в верхней части строения держались на ненадежных с виду выступах и карнизах. Насколько я могла судить, вдоль обода проходили два проспекта: тянулись, плавно изгибаясь вверх, а потом исчезали вдали. Узкие улочки и переулки примыкали к проспектам, но подлинные признаки жизни наблюдались только рядом с ними, на главных перекрестках и в скверах, освещенных электрическими и неоновыми лампами. В других местах было так темно, что здания и дороги терялись из виду, и лишь изредка проблеск света указывал на жилье. Я вдруг поняла, что для стороннего наблюдателя та часть обода, через которую мы тащились, – расположенная между двумя крупными улицами, – выглядела бы столь же темной, с проблесками огней от жаровен и горящих мусорных куч.
Время от времени нам попадалась дорога или пешеходный мостик, пересекающий обод, образуя нечто вроде кратчайшей перемычки между проспектами. Мы как раз проходили под одним из мостиков, когда раздался крик и вниз полетела бутылка. Она разлетелась вдребезги, испустив зловоние.
Снид вытащил оружие, маленький пистолет с тупым стволом, и сделал предупредительный выстрел.
– Смотрите под ноги, разумники!
– Сниди? – отозвался кто-то.
– Да, а эти славные люди – под особой защитой Дело-Дряни. Тот, кто меня разозлит, разозлит и его, а вам бы такого не хотелось, верно? – Для пущей убедительности он выстрелил еще раз, но компания на мостике уже рассеялась, уяснив суть послания.
– Кто они? – спросила я.
– Твари никчемные, – ответил мистер Снид, убирая оружие в карман. – Времена сейчас трудные, слишком много развелось ворья, кругом сплошной беспредел. Мистер Глиммери изо всех сил пытается наладить хоть какой-то порядок в этом борделе, но с теми картами, что ему достались, это очень нелегко.
– Вы упомянули Дело-Дрянь, – сказала Фура. – Кто он такой? Или что оно такое?
– Да просто ляпнул по неосмотрожности. – Снид потер кончик носа, с которого свисал комочек слизи, похожий на крюк на стреле подъемного крана. – Забудьте об этом и, пожалуйста, не упоминайте ни в каком обществе.
Мы выбрались из развалин парка, миновали дурно пахнущий пешеходный туннель, где под ногами хрустела упавшая с потолка плитка, поднялись по склону, обогнули еще один рынок, чуть более оживленный, чем предыдущий, а затем прошли по наклонному переулку, который вывел нас ближе к одному из проспектов, хотя до электрических и неоновых огней все еще оставались одна-две улицы.
Больница была построена на прямоугольной ровной платформе, выступающей сбоку. Точнее, предположила я, ее когда-то такой задумали. На самом деле сооружение выглядело весьма странно. Оно свисало с потолка, как гротескная люстра, почти не соприкасаясь с землей, если не считать каких-то лестниц, веревочных мостов, цепей, шлангов и труб. Верхние элементы были подвешены на сотнях тросов, натянутых то вертикально, то под углом. От одного взгляда у меня закружилась голова и подступила тошнота, которая усиливалась при мысли о том, что это и есть последняя надежда Страмбли.
Когда-то у здания был фундамент, а также входы и прочее, но по какой-то причине нижние пять или шесть этажей взорвали, оставив уродливое скопление щебня, балок и каменной кладки, подвешенное над заболоченным прямоугольным кратером. Единственный путь туда и обратно вел по лестницам и веревочным мостам, которые тянулись от улицы до того, что раньше было шестым, седьмым и восьмым уровнями, насколько я могла судить. Какая бы катастрофа – постепенная или внезапная – ни постигла первоначальную конструкцию, сейчас только эти ванты поддерживали то, что осталось.
По крайней мере, электричество там было. В верхних частях здания горел свет, и не все окна на нижних этажах были темными.
– Славную шутку здесь играют с гостями, Траге, – сказала Фура, прикрыв лицо от дождя рукой и запрокинув голову, чтобы рассмотреть подвешенное здание. – Показывают эти дурацкие развалины и говорят, что это и есть больница.
– Хотел бы я, чтобы это была шутка, капитан Маранс. Но печальная правда в том, что мы до этого докатились. Впрочем, я не солгал – лучшей больницы в Колесе не сыскать.
Снид подвел нас к основанию одного из веревочных мостов. Не самого крутого – мы бы не смогли вскарабкаться по нему с тележкой, – но достаточно крутого и длинного, чтобы я почувствовала комок в горле.
– А теперь, прежде чем мы поднимемся, нужно покончить с одной маленькой формальностью. Видите ли, некоторые космоплаватели, будучи слишком высокого о себе мнения, тащат сюда пушки и прочие нехорошие вещи, но мы же не допустим такого в нашем славном госпитале, верно?
– Мы не вооружены, – сказала Фура.
– Без обид, капитан, но вы удивитесь, как часто я это слышу.
Фура отступила на шаг и вытянула руки.
– Обыщите нас, если не готовы поверить на слово.
– Ну-ка, парни, сделайте это по-быстрому, только будьте ласковы. Мистер Глиммери не одобряет грубого обращения с его гостями.
Нас действительно обыскали, и я, поскольку была безоружна, не чувствовала себя обязанной смириться с унижением. Нас с Прозор объявили «чистыми», однако на Фуре нашли тупой клинок, закрепленный магнитным способом под нагрудным ранцем, а у Сурт в инструментальном кармане на ботинке обнаружился миниатюрный гибрид пистолета и арбалета. Снид рассматривал крошечное оружие скорее с жалостью, чем с осуждением.
– И это все? Вы что же, ожидали встречи с опасным котенком или щенком?
– Я про него забыла, – хмуро ответила Сурт. – Остался с последней вылазки в шарльер.
Фура выпятила челюсть:
– Если считаете, что он безвреден, можете вернуть.
– Конфискицирую на время. – Снид засунул штуковину в карман, куда уже отправил клинок Фуры с короткой рукояткой. – Наверное, для посещения шарльера и впрямь нужны меры предосторожности. Рад, что вам ни разу не пришлось воспользоваться этими игрушками, иначе мы бы сейчас не разговаривали.
– Сундук осматривать не будете? – спросила Фура, уперев руки в бока. – Она была с нами в последнем поиске, и я не могу поручиться за то, что прицеплено к ее скафандру.
Снид обдумал услышанное и кивнул.
– Открывайте, парни, – одним глазком взглянуть не помешает. Кто знает, что у нее там? Может, и термоядерное копье, поди разбери.
Грузчики забрались под ткань, открыли вакуумный замок и подняли крышку. Почти сразу отпрянули; один зажал ладонью рот, другой замахал рукой, отгоняя дурной запах.
– Повнимательнее, парни! – рявкнул Снид.
– Воняет так, будто она не мылась с Третьего Заселения, – запротестовал его помощник.
– Гнильем воняет, – прибавил другой, – как будто там черви кишат.
– Нет, – возразил первый. – Это больше похоже на канализацию или забившийся нужник.
– Черви, – настаивал второй. – Тухлое мясо, вот что это. Никакая не канализация. Поверить не могу, что ты принял эту вонь за канализационную.
Снид отпихнул их в сторону и полез в сундук. Его плечи двигались – он рылся вокруг Страмбли, перебирая вещи, которые мы разложили рядом с ней, словно погребальные дары.
– Не знаю, что смердит хуже – разумница или ее белье. Но что-то определенно не так. – Он попятился, опуская крышку. – Что, вы сказали, случилось с вашей приятельницей, кэп?
– Рана на ноге не заживает должным образом, – холодно ответила Фура. – Уже несколько дней не очень хорошо пахнет. Вот почему мы хотели бы показать ее доктору как можно скорее.
– Спору нет, надо побыстрее подниматься. – Подойдя к свисающей с больничного здания цепи, Снид резко дернул ее, как будто опорожняя цистерну.
Он поднял глаза и прогнулся назад, хотя его голова оставалась втиснутой в воротник, как пробка, забитая в отверстие. С минуту ничего не происходило, потом из окна высоко над нами высунулась стрела подъемного крана и опустился крюк, к которому была прицеплена обмотанная проволокой корзина размером с ванну.
– Я туда не полезу, – заявила Сурт.
– Никто об этом и не просит, – сказал Снид. – Но если вы сложите в корзину шлемы и другие причиндалы, это облегчит нагрузку на веревочный мост. Как доберемся до больницы, сможете все забрать.
– Мне это не нравится, – пробормотала Фура достаточно громко, чтобы все услышали.
– Он прав насчет того, чтобы не перегружать тележку, – сказала я. – Да и нам будет проще идти без лишней тяжести.
Мы могли бы спорить об этом часами, но Фура с раздраженным ворчанием полезла под тележку и начала перекладывать вещи в корзину. Остальные последовали ее примеру, с лязганьем отправляя наши пестрые пожитки туда же. Мы еще кое-что сняли с себя, но не было времени, чтобы полностью избавиться от скафандров.
Снид махнул рукой в сторону окна, корзина начала подниматься. За миг до того, как она оказалась вне досягаемости, Фура выхватила два переносных трещальника. Они были достаточно малы, чтобы их можно было легко украсть, в отличие от массивных шлемов и систем подачи дыхали.
Корзина, покачиваясь, поднималась все выше.
– Встретимся наверху, – сказал Снид и приказал помощникам: – Поднажмите, парни. Если тележка покатится вниз, мы ее ни за что не остановим.
Мы все, за исключением Снида, стали помогать; впрочем, для еще одной пары рук не осталось места. Это напомнило мне, как мы толкали бочку в Грохотуне, только теперь на кону была жизнь подруги, а не просто емкость с ракетным топливом. И вот мы катим, катим, наклон моста все круче, под ногами то и дело попадается гнилая доска, а то и вовсе дыра, и в ней норовит застрять колесо.
Все это – приключение, сказала я себе, а приключения хороши, когда о них вспоминаешь задним числом.
– Что происходит? – спросила Фура, когда корзина остановилась – выше нас, но совсем не вровень с окном, на котором была установлена лебедка.
– Что-то заклинило, – сказал Снид с таким видом, словно это было совершенно рядовым явлением. – Не волнуйтесь, там разберутся.
– Если хоть на одной из частей наших скафандров появится хоть царапина… – грозно проговорила Фура.
Двое высунулись из окна и принялись возиться с механизмом. Похоже, лебедку заело основательно.
Мы продолжили путь, вынуждая себя не гадать о причине заминки наверху. Мост набирал крутизну и бодро раскачивался из стороны в сторону, от чего наша тревога росла. Каким-то чудом нам удалось преодолеть весь подъем, не опрокинув тележку и не позволив ей укатиться назад, и когда приблизились к больнице, где мост исчезал в хаосе балок, труб и кладки, появились два медбрата и помогли доставить груз в безопасное место внутри здания. Какая ирония, подумала я: теперь вся эта подвешенная груда щебня кажется безопасной. Впрочем, находиться в ней было гораздо приятнее, чем на веревочном мосту.
– Покажите лебедку, – попросила Фура.
– Она немного выше, – ответил Снид. – Но нам и так нужно наверх, в смотровое отделение.
Мы вышли на уровень, который был одним из промежуточных, прежде чем здание разрушилось, но до освещенных мест, которые я видела снизу, оставалась еще дюжина этажей. Эта часть больницы представляла собой пустую скорлупу: окна выбиты, остались только полы и потолки, поддерживаемые голыми металлическими колоннами.
Снид подвел нас к середине, где раньше был то ли внутренний двор, то ли атриум, окруженный четырьмя внутренними стенами. Через этот промежуток были перекинуты веревочные мосты, пересекая его горизонтально или под жуткими углами между этажами. Но нам не пришлось ими воспользоваться. Парни Снида вкатили тележку в решетчатую кабину лифта, где хватило места и для Фуры. Остальным было велено ждать, когда лифт снова спустится вниз.
Я поглядела, как лифт с грохотом поднимается на верхние этажи, послушала отдаленный скрежет решетчатых дверей и грохот колес, а затем скулеж, и кабина поползла обратно. Снид фыркнул и вытер рукавом нос, сделав веревочный мостик из слизи.
– Что здесь происходит, мистер Снид? – спросила я. – Знаю, этот мир переживает не лучшие дни, но такое ощущение, что мы попали сюда в самый разгар войны.
Он шмыгнул, отчего в горле заклокотала мокрота.
– Это непростая история, Траге. Тут у нас не совсем война, скорее переделка. Понимаешь, дела пошли чуточку наперекосяк из-за упадения торговли, прошлогодней банковской паники и общих проблем с правособлюдением. Но к счастью, у мистера Глиммери были все необходимые связи, чтобы взяться за наведение порядка. Нужный человек, нужный момент. Когда повсюду наступает разлад, могут появиться новые возможности – и лишь такому человеку, как мистер Глиммери, по силам взять да и сделать все то, что совершенно необходимо.
– Смахивает на захват власти, – заметила Прозор.
– А ты не из тех, кто размышляет над каждым словом, – да, Лодран, или как тебя там? Если позволишь заметить, ты выглядишь старше остальных.
– Старше, уродливее и мудрее.
– Насчет последнего не в курсе, но ты наверняка не единожды обогнула Старое Солнце. Давно ты тянешь лямку с командой кэпа Маранс, Лод?
– Достаточно давно, чтобы понимать, когда люди суют нос не в свое дело, – ответила Прозор.
Снид мне с первого взгляда не понравился, но наше положение было достаточно зыбким, и не стоило ссориться с этим типом или с его предполагаемым хозяином.
Я выдавила любезную улыбку:
– Вы уж простите, мистер Снид. Мы привыкли помалкивать о своих делах. Это единственный способ сохранить хоть какое-то преимущество перед другими экипажами, но он заставляет с подозрением относиться к расспросам и добровольной помощи, о которой мы не просили. Конечно, бывают исключения, и в том, что касается Гребен, мы благодарны за любое содействие.
– Ну, видно, космоплавателям простительно быть малословоохотливыми, – согласился Снид. – Твой кэп тоже не любит чесать языком, Траге. Я видел только одного человека, у которого светлячок зашел дальше, чем у нее. Как она заполучила жестяную руку?
– Она не рассказывала, – ответила я, поскольку относительно этой детали мы так договорились. – С этим связана какая-то темная история, вот и все, что я знаю.
– Рука, что ни говори, красивая. Если решит продать, я дам кругленькую сумму.
– Уверена, капитан примет это к сведению, – сказала я.
Лифт вернулся. Мы ехали по внутренней стене атриума, а по бокам бежали потоки коричневой воды, с плеском падая в заболоченный кратер. Наконец мы добрались до освещенных и обитаемых уровней больницы. Конечно, это было лучше, чем продуваемая ветром пустота нижних уровней. Но лучше – в самом незначительном смысле.
Пахло плохо. Не настолько плохо, как из сундука Страмбли, но его крышку мы могли закрыть, а от смрада в больнице было некуда деться. Хуже всего, что здесь пытались заглушить вонь химикатами, достаточно сильными, чтобы щекотало в носу и слезились глаза, но этого оказалось недостаточно, чтобы полностью замаскировать разложение и болезнь.
– Все не так уж плохо, когда акклиматируешься, – заверил Снид. – Хотя в первый раз я целое ведро наблевал. Теперь меня это ничуть не беспокоит, что подчеркивает, как ужасно смердит ваша приятельница! Пойду-ка поищу доктора Эддралдера, ладненько?
– Я избавлю вас от лишних хлопот, мистер Снид, – сказал мужчина с чрезвычайно низким голосом, подходя к нам от лифта с зонтиком в одной руке, раскрытым, несмотря на то что мы находились в помещении, и стопкой листов бумаги в самодельном зажиме в другой. – Я Эддралдер. Кто из вас пострадавшая?
– Та, что на тележке, – указала я. – Гребен в грузовом сундуке. Пришлось ее тащить через вакуум, а она не в том состоянии, чтобы надеть скафандр.
– Понимаю. Вы, стало быть, капитан, о котором мне рассказали? Маранс, правильно?
– Нет, это… – Я чуть не ляпнула «моя сестра», но спохватилась. – Я Траген. Капитан Маранс поднялась на лифте первой. Где она, мистер Снид?
– Ей не терпелось добраться до лебедки, Траге. Присоединяйтесь, если вас это так волнует. Она за синими занавесками в самом конце коридора.
– Я схожу за ней, – заявила Прозор.
– Увидимся через минуту, Лод, – сказал Снид, кинув руку к виску, будто отдавая честь другу, который собрался на войну.
Доктор Эддралдер положил свои бумаги на стол рядом с лифтом и выудил из кармана фонарик. Смотровое отделение было просто частью гораздо большего помещения – или комплекса помещений, как я предположила, – занимавшего, должно быть, почти весь этаж. Если судить по металлическим колоннам от пола до потолка, планировка была такая же, как и внизу. Но здесь имелись стекла в окнах, дыры были заделаны, под потолком змеилась проводка и горели электрические лампочки, а ширмы и перегородки обеспечивали относительное уединение как врачам, так и пациентам. Здесь стояли койки, тележки и различные предметы медицинского оборудования, включая батарею мощных ламп, которые можно было катать на колесиках.
– Не знаю, что успел вам рассказать Снид о наших обстоятельствах, Траген. Разумеется, я постараюсь помочь вашей подруге. Но обязан предупредить: не нужно иллюзий.
– Снид говорил, что некий мистер Глиммери заинтересован в нашем благополучии, – сказала я.
– Да, мне сообщили, что наш… меценат вами заинтересовался. – На миг в голосе послышалось напряжение, но я подумала, что это просто от усталости – доктор с трудом подбирает слова после долгого трудового дня. – Мы сделаем все, что в наших силах. Как поступаем всегда.
– Мы ценим любую помощь, которую вы сможете нам оказать, – сказала я.
Эддралдер был очень долговяз – один из самых высоких людей, кого мне случалось видеть, – и к тому же он худой, точно отражение обычного разумника в кривом зеркале. Лицо у него было невыразительное, тусклое, с синяками под глазами цвета бледно-серой гальки. Нос великоват; тяжелая челюсть, поджатые в сомнении губы и черные волосы, разделенные пробором на две симметричные волны. Доктор носил бледно-голубой хирургический халат, закрывающий тело от плеч до ступней, и его манера двигаться заставила меня вспомнить о скольжении игральной фигуры с квадрата на квадрат, потому что ноги едва шевелились.
– Я должен что-нибудь узнать о характере травмы, Траген.
– Что вам рассказали?
– Очень мало. – Он все еще держал зонтик с фиолетовыми и белыми сегментами, и теперь я заметила, что с потолка непрерывно капает вода. – Рана нанесена острым предметом в вакууме. Вариантов множество – от простого несчастного случая до насильственных действий.
– Это была оплошность, – сказала я. – Только и всего. К счастью, нож не прошел насквозь. Мы попытались промыть рану, но, похоже, от этого не было толку. Впрочем, у нас был всего лишь небольшой медотсек. Если придется оперировать, чтобы избавиться от инфекции, вы сможете это сделать?
– Выход есть всегда. – Он щелкнул зонтиком, полузакрыв его, а затем снова открыв, отчего скопившаяся вода брызнула во все стороны. – Тем более что мистер Глиммери ясно дал понять: пациенту должна быть оказана вся необходимая помощь.
Охваченная легким беспокойством, я окинула взглядом помещение. В одном углу, не совсем скрытом от посторонних глаз, шла какая-то операция. Там были баллоны с газом, и нечто вроде шкафа с мехами внутри, и пациент, лежащий под зеленой простыней. Робот склонился над пациентом, две его руки исчезли под простыней. На ящике позади него стояла маленькая женщина в хирургическом халате и маске, она возилась с клапаном в задней части робота. Робот, похоже, был неисправен, остались лишь некоторые двигательные функции, которыми и пользовалась женщина. Другой медик, наблюдавший за машиной с мехами, встретил мой блуждающий взгляд, и я резко отвернулась, чувствуя, что меня поймали за разглядыванием того, что меня не касалось.
– Мы не ждем, что с нами будут обращаться лучше, чем с другими, доктор Эддралдер.
– Выбор может быть не за вами, Траге. – Затем врач обратился к нам обеим: – Садитесь. Я осмотрю вашу подругу и сделаю первоначальный вывод о ее состоянии, после чего мы сможем обсудить план лечения.
Мы с Сурт сели со всей элегантностью, какую позволяли вакуумные скафандры. Стулья заскрипели под нашим весом, но выдержали. Я обрадовалась, когда Снид не выказал намерения присоединиться к нам. Он все еще крутился вокруг, рассматривая нас так, что мне было не по себе. И вообще он вел себя подчеркнуто нагло. Я ловила его взгляд, а он знай себе вытирал нос и продолжал в том же духе.
– Не нравится мне этот коротышка, – пробормотала Сурт и, сняв правую перчатку, наконец-то размяла пальцы. – И здешний запах не нравится.
– Должна признать, он специфический. – Я втянула голову в крепежное кольцо для шлема, предпочитая дышать собственными телесными выделениями, а не больничной вонью.
Здесь царил не только смрад, но и шум. Дождь барабанил по крыше, вода с шелестом неслась снаружи по стенам, в ведра на полу постоянно капало, гудели генераторы, непрерывно жужжали и щелкали медицинские машины, постоянно раздавались шаги, бубнил персонал, обсуждая пациентов, плакали и стонали больные, – и над всем этим висела вонь, словно желтая дымка, безжалостно вторгаясь в носовые пазухи.
– Как думаешь, этому дылде можно доверять? – спросила Сурт.
– Доктору Эддралдеру? Кажется, он ничего так. Но сейчас я бы не доверяла своей левой руке без письменных рекомендаций. Во всем этом есть что-то странное.
– Насчет руки – я поняла, о чем ты, – сказала Сурт.
Взмах синих занавесок привлек мое внимание к дальнему концу комнаты. Появилась Прозор с мрачным выражением лица, отчего ее черты стали острее обычного. Фура шла сразу за ней, и ни та ни другая не несли наше снаряжение.
Прозор подошла к нам, а Фура свернула в сторону и направилась к доктору Эддралдеру, который как раз вкатывал тележку со Страмбли в занавешенное помещение.
Я попыталась встать со стула:
– Что случилось?
Прозор подняла руку, требуя оставаться на месте.
– Мы потеряли все, Траген. Шлемы, дыхальное снаряжение – все, что было в корзине. Я видела, как она упала прямо в тот кратер, и если хочешь поплавать в коричневой воде, разыскивая сокровища, желаю удачи.
– Нет… – проговорила я, потрясенная до глубины души. – Это невозможно! Только не так!..
– Я тебе говорю о том, что видела. Лебедку заело, и подручные Сморкалы полезли наружу, чтобы починить. Вроде у них почти получилось, но тут Фура… в смысле, кэп Маранс… – Прозор торопливо огляделась по сторонам. – Она оттолкнула их, как будто у нее больше сил, чем у этих двоих, и попыталась исправить сама. Только ничего не вышло. Веревка оборвалась, и корзина, прямо как во сне, ухнула со всем нашим благословенным добром.
– Постой! – крикнула я, видя, что Фура накинулась на доктора Эддралдера.
Сестра едва не сбила его с ног – не ударила, но раскинула руки и ткнулась лицом ему в грудь. При этом она лучилась свирепым безумием, как будто светлячок овладел ею с новой силой.
– Нам сказали, что это безопасно! – вопила она. – У нас все забрали, а теперь взгляните, что случилось!
У доктора был при себе фонарик для осмотра. Он попятился от тележки, держа эту штуку перед собой, как единственное оружие. Фура продолжала на него наседать, ее металлический кулак сжимался и разжимался, неистово жужжа. Облаченная в скафандр, она могла нанести тонкому, как палка, доктору травму, просто навалившись на него.
Я подошла к ней сзади.
– Капитан! – Я и сама почти орала, но все еще пыталась придерживаться выдуманной роли. – Это не вина доктора Эддралдера!
Фура резко обернулась, и на мгновение весь ее гнев обрушился на меня. Она сжала кулак – и думаю, ей захотелось самым жестоким образом пустить его в ход.
– Не смей меня поучать, Траген.
– У нас есть пистоли, – прошипела я, понизив голос. – У нас столько пистолей, что мы не знаем, куда их девать. Мы все купим – не хуже, чем было, а может, и лучше. Вылечить Гребен! Вот что сейчас важно, а не куча старых деталей, которые легко заменить.
Ее ноздри раздулись, в глазах вспыхнули ярость и расчет. Во мне тоже пылал огонь, запертый, как в бутылке. Я изо всех сил старалась не дать этой бутылке откупориться и гадала, заметила ли Фура мою борьбу так же легко, как я уловила хитрую работу ее разума.
– Ничего хорошего не выйдет, если ты будешь и дальше мне противостоять, – проговорила она почти шепотом.
– Нет, – ответила я тем же тоном и с той же мрачной убежденностью. – Совершенно точно не выйдет.
– Она все еще в тебе?
– Она в нас обеих, – прошипела я в ответ. – Разница в том, что я ей не рада. Разница в том, что я стараюсь не стать ею.
Наконец что-то внутри Фуры утихло, и она опустила руки. Гнев не исчез, но моя сестра понимала, что слишком многим придется рискнуть, если мы сбросим маски.
Она ответила нормальным тоном:
– Придется задержаться.
– Ничего страшного. Просто еще один набор вещей нужно добавить в список покупок.
Доктор Эддралдер опустил фонарик и выпрямился, поскольку уж «капитан Маранс» больше не кидалась на него.
– Мы закончили? – мягко спросил он.

Глава 13

Фура настояла на том, чтобы провести минутку наедине со Страмбли, прежде чем доктор исчез за занавеской. Вернувшись, она тихо проговорила:
– Просто хотела убедиться, что она не настроена поболтать.
– А будь иначе? – спросила я.
– Все в порядке. Она в отключке – сознание унеслось туда, куда Тревенца-Рич не долетает. – Фура бросила мне мешок, а потом сделала то же самое для Сурт и Прозор. – Ваши пожитки. Пованивают после того, как полежали в ящике вместе, но у меня такое предчувствие, что через пару дней мы перестанем это замечать.
– А если действительно повезет, то отправимся в путь еще раньше, – сказала я.
– Давай не будем торопиться с выводами. Никто не знает, когда Страмбли придет в норму. Если нога совсем плоха, ее придется отрезать и вместо нее приладить жестяную. Не хотелось бы спешить с этим, как вышло в моем случае. Выше нос, се… э-э, Траген. Нам бы еще по магазинам пройтись.
– Ты же вроде ненавидишь ходить по магазинам.
– Зависит от магазинов.
– Нам нужна провизия – теперь еще больше, раз мы потеряли части скафандров. Но я не мечтаю задержаться дольше необходимого. Мне тут не нравится. В самом начале с нами обошлись не слишком радушно, а теперь оказалось, что мы чересчур желанные гости.
– Я не из тех, кто жалуется на избыток гостеприимства, – сказала Фура.
Я повернулась к Прозор:
– Они могли как-то выяснить, кто мы на самом деле?
– Будь все как обычно, я бы сказала, что нет. Даже ответ на информационный запрос добирается в такую глушь за несколько дней. Но что-то не так, и это заставляет подозревать, что они знают или думают, что знают. Я в сомнениях. Эта история с двумя кораблями…
– Они могли видеть нападение?
– Только если нацелили телескопы куда надо в нужный момент. Все случилось слишком далеко, даже взрыв, и Паладин не засек ни одной трещальной передачи, которая могла бы выдать эту игру, не так ли?
– Никто не мог поджидать нас здесь, – сказала я, пытаясь успокоиться. – Корабли приходят и уходят из таких мест достаточно часто, и нет ничего слишком уж необычного в том, что капитан и ее костянщица немного похожи друг на друга. Возможно, мы просто слишком нервничаем.
– Так и есть, – произнесла Фура, глядя на свою руку. – И это очень неправильно, потому что нам не следует выглядеть разумниками, которым есть что скрывать. – Она еще больше понизила голос: – Мне это место нравится не больше, чем всем вам. Но для Страмбли это единственный шанс, так что мы доведем дело до конца. А пока давайте побыстрей разберемся с другими проблемами. – Она выдавила невеселый смешок. – Надеюсь, никто не включил в свой список дел пункт «удрать с корабля»?
Вскоре доктор Эддралдер подошел к нашему ряду стульев, по-прежнему держа зонтик.
– Я произвел первичный осмотр, – объявил он чрезвычайно низким голосом, который не совсем соответствовал его внешности. – Мы дали ей лекарства, чтобы она чувствовала себя более комфортно и эффективнее боролась с инфекцией. Когда освободится один из роботов, я как можно тщательнее очищу рану. Постараюсь спасти конечность, но гарантировать успех не могу. Несчастный случай с клинком, говорите?
– С такелажным ножом, – сказала Фура. – Такелажный нож режет почти все, мы его используем для распутывания снастей, выравнивания парусов и тому подобных дел.
– Я бы хотел взглянуть на этот нож. Если он такой острый, как можно предположить по ране, из него получится чрезвычайно эффективный хирургический инструмент.
– Это был наш лучший такелажный нож, – вздохнула Фура. – Исключительно острый. К сожалению, мы его упустили, он теперь летает где-то в Пустоши.
– Как жаль, – сказал доктор Эддралдер.
Мистер Снид с важным видом подошел к нашему собранию. Он вытер нос тыльной стороной кисти и размазал слизь под подбородком.
– Немного посплетничали с клиентами, док?
– Просвещаю их насчет клинических вопросов, мистер Снид.
Тот подвигал языком из стороны в сторону, распирая то одну щеку, то другую.
– Что ж, дело хорошее. А больше вы ни о чем не говорили?
– Он рассказал нам о Гребен, – буркнула я.
– Славно. И каково прогнозание?..
– Надо оперировать, – сказал Эддралдер. – Если ситуация позволит, займусь этим в течение ближайших шести часов. Здесь она будет находиться под моим личным присмотром. Да-да, личным. – Глядя на Снида, он придал своим словам жесткий оттенок. – И я позабочусь о ее покое. Капитан Маранс, вы и ваши спутники можете остаться у нас, если пожелаете, но я полагаю, у вас есть неотложные дела?
– Вообще-то, док, – сказал Снид, – их пригласили наверх. Аудиенция с сами знаете кем. Мистер Глиммери хочет убедиться, что они получат все необходимое. Видите ли, они удостоились и его личного присмотра.
– Очень рад за них, – сказал доктор Эддралдер, резко щелкнув зонтиком.

* * *

Сурт настояла, что побудет со Страмбли, поэтому Прозор, Фура и я должны были представлять команду на аудиенции. Мы не испытывали ни малейшего энтузиазма по этому поводу, но прекрасно понимали, что качество ухода за нашей подругой зависит от благорасположения принимающей стороны, и не было никакого приятного способа выпутаться из этой ситуации.
Снид повел нас вверх по лестнице, на мокрую от дождя крышу и дальше, через лес кабелей, спускавшихся с потолка, натянутых, как снасти; каждый был закреплен с помощью большого железного ушка. Возле осыпающегося края Снид взялся за свисающую цепь и дернул шесть раз. Судя по четким интервалам между рывками, это был код. Через некоторое время сверху начал опускаться металлический пешеходный мостик.
Прямо над больницей небесные панели отвалились, обнажив переплетение труб и кабелей, откуда текла вода и изрыгался пар. Я увидела там что-то еще – сомнительного вида конструкции, втиснутые между трубами и неуместные, как локализованная сыпь на коже. Эти строения на высоте были освещены ярче любого из зданий внизу, и мостик опускался под углом от одного из них.
Нашу сменную одежду Фура оставила на попечении Сурт, мы все еще были в скафандрах без шлемов. Однако я доверяла этому мостику больше, чем веревочному мосту, и если забыть о том, что у меня болели кости и мышцы, добраться до самого верха не составило труда. Снид шел замыкающим. На полпути по дребезжащей лестнице я остановилась, чтобы полюбоваться унылым видом, всеми этими тошнотворными изгибами и кривыми перспективами. Прямо под нами была больница, ниже – залитая водой яма, а дальше тянулась темная полоса Порта Бесконечного, затуманенная паром и дождем там, где она вообще была видна, со многими улицами и зданиями, затерянными во мраке, и с пятнами мерцающего света там, где был хоть какой-то свет. Я заметила несколько красочных вывесок и рекламных панелей, и голубая вспышка трамвайного токоприемника на мгновение озарила угол улицы с сутулыми пешеходами, похожими на человечков, нарисованных мелом.
– Пошевеливайтесь, дамы, – у мистера Глиммери, знаете ли, плотный график.
– Как хорошо, что он нашел в этом графике местечко для нас, – пробормотала я, уверенная, что Снид не услышит.
В верхней части пешеходного мостика был дверной проем, по бокам от которого стояли знакомые нам помощники Снида – или, может быть, другие разумники, неотличимые друг от друга. Нас отвели в переднюю и опять обыскали не менее тщательно, чем в больнице, но, поскольку у Фуры и Сурт уже забрали оружие, ничего не нашли.
Убедившись, что мы не представляем угрозы для его хозяина, мистер Снид повел нас по коридору, устланному красным ковром. Мы оказались в просторной комнате, наполненной сладко пахнущим паром. Над головами перекрещивались огромные трубы. Стены были золотыми: куда ни кинь взгляд, золотая краска или панели, выкованные из золота; пол выстлан золотой плиткой. В стенах не было окон, но кое-где в полу прорубили отверстия, из которых открывался вид на город, и заделали каким-то достаточно прочным материалом. По периметру комнаты стояли покрытые золотым лаком ширмы, и по меньшей мере дюжина босоногих слуг в черных одеяниях ждала кругом с полотенцами на руках или ведрами у ног. Вид у этих мужчин и женщин был раболепствующий, но вместе с тем их мускулистые тела наводили на мысли о чем-то бандитском.
Главной особенностью комнаты – и причиной этого сладко пахнущего пара – были не трубы, а круглая ванна, занимавшая большую часть пола и утопленная заподлицо с ним.
Снид подошел к ванне.
– Ваши гости здесь, мистер Глиммери, – провозгласил он, чуть согнув колени. – Капитан Маранс и две ее помощницы с «Серой леди». Остальные внизу – одной нездоровится, другая дежурит у ее постели.
Мистер Глиммери лежал по шею в ванне. Горячая белая жидкость плескалась о борта. Пахло горячим молоком со специями. Мы видели только голову, да и то смутно, потому что с поверхности поднимался пар. Голова была безволосая, лицом обращенная в противоположную от нас сторону – создавалось впечатление, что там медленно варится нечто розовое. Трое слуг расположились вокруг бассейна, а четвертый как раз принес свежее ведро дымящегося молока, задержавшись лишь для того, чтобы добавить щедрую пригоршню чего-то, что я приняла за корицу или мускатный орех.
– Принесите мой халат, – сказала голова в ванне тихим булькающим голосом, как будто рот был частично погружен в воду.
– Вы слышали?! – Снид щелкнул пальцами.
Двое слуг удалились.
Мистер Глиммери начал подниматься из ванны, держась спиной к нам, но раскинув руки, когда они вынырнули на поверхность. Молоко стекало с него плотными белыми струйками, очерчивая контуры очень мощных плеч и широкой треугольной спины. Шея была толстой, как комель очень старого дерева, отрастившего огромные корни. Я нечасто пугалась сильных мужчин, находя их скорее смешными, чем грозными. Большинство таких людей, по моему опыту, выбрали для себя такую внешность потому, что им не хватало силы разума и убеждения, а следовательно, обилие мускулов было своего рода невольной рекламой этих недостатков. Но следует признать, что мистер Глиммери посрамил мое обычное презрение. Не могу сказать почему, но что-то в его росте и присутствии убедило меня: он всегда был таким, это результат природы, а не какой-то компенсаторный импульс; и я не могу судить по внешности о его мыслительных способностях.
Ко всему прочему, массивное тело было не самой примечательной его чертой, но холстом, на котором разместилось главное. Мистер Глиммери был жертвой светлячка. Его руки, плечи и спину покрывало переплетение светящихся линий, и теперь, когда искажающий зрелище пар слегка рассеялся, я даже рассмотрела филигранную вязь на затылке.
Он поднялся еще немного, показался крестец, затем ягодицы – светящиеся знаки покрывали каждую часть тела, – но в этот момент двое слуг вошли в бассейн с обеих сторон и накинули на него золотой халат. Мистер Глиммери опустил руки только тогда, когда они были надежно укрыты рукавами. Он застегнул халат спереди и медленно повернулся, чтобы смотреть на нас, выбираясь из бассейна по невидимой лестнице.
Я подавила рвавшийся наружу возглас. Светлячок основательно обжился на лице мистера Глиммери. Паразит сверкал, как грубо намалеванная маска, излучал желто-зеленый мерцающий свет. Он проник даже в глаза – там играли искры, как в инкрустации из драгоценного металла. Узоры на его коже были неоднородными – полосы и завитушки, подчеркивающие природные линии и углы и потому затмевающие их, как своеобразный, сбивающий с толку камуфляж. Под халатом могучая грудь вздымалась и опускалась, и я была готова поклясться, что яркость светлячка изменялась в такт дыханию.
– Вы, как я понял, капитан Маранс, – обратился он к Фуре тем же низким текучим голосом, каким говорил, когда еще был в молоке. – Только что с Пустотной стороны, судя по всему. Ваш корабль, мне сказали, «Серая леди»?
– Так мы его называем, – сказала Фура.
Мистер Глиммери подошел к нам, оставляя на изразцовом полу огромные молочно-белые следы, которые его слуги поспешно стирали. Он медленно вдыхал и выдыхал, возвышаясь над Фурой и мной; его грудь была на уровне моего носа, а голова смотрела сверху вниз, как валун, готовый скатиться с холма.
– Странно, что вы не вышли на более близкую орбиту, остались в сотне лиг, даже дальше. Вы же много времени потратите на полеты туда-сюда.
– Надеюсь, нам не придется слишком часто мотаться, – сказала я.
– Значит, у вас не так уж много дел? – Он перевел взгляд на меня, в глазах быстрее забегали искорки, выражая живое и опасное любопытство. – А вы, собственно…
– Траген. Главный чтец костей.
Он снова посмотрел на Фуру:
– Любите держать такие вещи в рамках семьи, капитан?
– Мистер Глиммери? – озадаченно спросила она.
– Просто вы удивительно похожи друг на друга. Вас можно принять за сестер.
Слуга-мужчина принес маленькое блюдо с единственным бокалом на тонкой ножке, наполненным вязкой жидкостью соломенного цвета. Мистер Глиммери взялся за ножку необычайно толстыми пальцами, поднес бокал к губам и осушил до дна. Поставил его, отпустил слугу.
– Это было бы ошибкой, – проговорила Фура. – Мы не родственники, и это наш первый совместный полет. – Ее взгляд стал пристальным. – Вы часто проявляете такой интерес к вновь прибывшим экипажам, мистер Глиммери? Сдается мне, это не слишком практично.
– Вы забываете, что у нас очень мало посетителей, капитан Маранс. Так мало, что было бы довольно странно, если бы я не проявил интереса. И даже немного невежливо… Кстати, о вежливости: я забыл о хороших манерах. – Он взмахнул рукавом. – Пожалуйста, присаживайтесь. Не хотите ли вина? Принесите вина! Прошу извинить – мне надо одеться. Конечно, если вы захотите принять молочную ванну, я велю приготовить ее для вас.
– Все в порядке, – сказала Фура. – Мы мылись совсем недавно. Не позднее чем пару дней назад.
– Предложение остается в силе. А в мое отсутствие с вами охотно побеседует один джентльмен. Если вы окажете такую любезность, он будет весьма благодарен. Не стану вас задерживать.
Мистер Глиммери удалился, а нам предложили пройти в угол, отгороженный золотыми ширмами. Там стулья и диваны окружали низкий столик с напитками и миниатюрным заводом из колб, трубок и пузырящихся реторт. И тут, уже почти справившись с шоком от недуга мистера Глиммери, я получила второй сюрприз. В кресле особой формы сидел ползун; склонившись над столом, он вдыхал что-то из шланга с мундштуком.
– Добрый день, сэр, – робко сказала я, поскольку ни Фура, ни Прозор не произнесли ни слова, и тишина начала становиться тягостной. – Я Траген. Это капитан Маранс, а это Лодран.
Ползун издал шелестящий звук, похожий на хруст сухих листьев под ногами или шуршание бумаги. Требовалась немалая концентрация, чтобы расслышать в этих звуках понятную речь, но я уже встречалась с ползунами и была в разумной степени подготовлена.
– Добрый день всем вам. Я… мистер Каттл.
На своем веку я повидала их немало, но редко в такой близости. Плащ с капюшоном скрывал голову, тело и конечности, с помощью которых инопланетянин передвигался. Спереди плащ имел прорезь для верхних конечностей, и два крючковатых отростки орудовали пузырящимся аппаратом. Лицо тоже пряталось, за исключением усов, усиков и частей ротовой полости, которые торчали, как пучок хвороста, и все время двигались.
Фура, Прозор и я сели так, что пришелец оказался справа. Какое-то время никто из нас не притрагивался к напиткам, хотя они казались вполне невинными, совсем не похожими на молоко или соломенного цвета смесь, которую только что пил мистер Глиммери.
– Вы друг мистера Глиммери, мистер Каттл? – спросила я, немного смущенная тем, что вынуждена поддерживать разговор.
– Я… знакомый. Меня сюда вызвали… срочные семейные дела. – Мистер Каттл отложил курительный аппарат, оставив мундштук в раздвоенном держателе. – Что привело вас на Колесо Стриззарди, капитан… Маранс?
– Теплый прием и существенные торговые возможности, – сказала Фура.
– В таком случае, – ответил мистер Каттл, – у вас необычный вкус… в этих вопросах.
– Ну, с нами были достаточно любезны, – сказала я, решив, что к ширмам с той стороны вполне могут прижиматься чьи-то уши, а значит, кто-нибудь из нас должен сказать что-нибудь доброжелательное. – Этот доктор взялся лечить нашу коллегу, а мистер Глиммери, кажется, хочет, чтобы мы чувствовали себя высоко оцененными. Я в курсе, что это не самый процветающий мир, но он не так уж плох…
– Вы правы, – согласился мистер Каттл. – Есть места и похуже.
– Вы видели много наших миров? – вежливо спросила я.
– Достаточно много, причем всевозможные разновидности. Колесные и кружевные, сферические и трубные, от Солнечных Краев до Границ Мороза на Пустотной стороне… и еще дальше.
– Вы же банкир? – спросила Прозор тоном скорее инквизиторским, чем дружелюбным. – Большинство из вас занимается этим делом, верно? Шныряете вокруг, тянете пистоли…
– Мы трудимся на благо ваших советов директоров. Все значительные банковские концерны находятся под контролем… коренного большинства, не так ли?
– Это мы, обезьяны, – сказала Прозор, пихнув локтем Фуру, – коренное большинство. Я редко чувствовала себя такой возвышенной.
– Вы когда-нибудь были в шарльере, мистер Каттл? – спросила Фура уже не так резко, но все же с прямотой далеко не сердечной.
– К сожалению, я никогда не видел шарльер внутри… и снаружи.
– Но вы так много путешествуете… Разве вам не хотелось бы оставить свой след на каком-нибудь шарльере?
– Все не так просто, капитан Маранс.
На лице Фуры отразилось сомнение.
– Только не говорите мне, что вам это не по карману, мистер Каттл.
– Нет, средства – это не… главная проблема.
Фура вскинула голову:
– А ведь я и впрямь никогда не слышала, чтобы ползуны приближались к шарльерам. И любые другие инопланетяне, если на то пошло. Включая щелкунов и броненосцев. Странновато, правда? Разве что есть какая-то другая причина, помимо нехватки денег. Но я даже представить себе не могу, что бы это могло быть.
– Вы в своем деле очень хороши, – сказал мистер Каттл. – Я имею в виду людей. У вас природная склонность к опасной работе с шарльерами.
Мне показалось, что перед нашим появлением ползун был немного напряжен, а теперь расслабился: звуки нашей речи так и лились из него, плавно и ритмично.
– Поступление артефактов приносит пользу вашей огромной экономике, верно? Оно обеспечивает работой тысячи экипажей, а эти экипажи и их корабли, в свою очередь, зависят от огромной сети, включающей множество элементов. Парусные мастерские, портовые торговцы, брокеры и агенты по найму, и даже рынки с торговыми палатами – все это ее части. Даже если бы в поиске шарльеров мои соплеменники могли конкурировать на выгодных условиях, что нереально, поскольку мы лишены вашей стойкости и силы духа, что хорошего принесло бы такое разделение интересов?
– Тем не менее, – сказала Фура, – и не надо обижаться, я говорю гипотетически… Тем не менее, если вам нравятся пистоли и вы по каким-то причинам не можете таскать их из шарльеров сами, то нынешний расклад выглядит недурственно, да? Мы делаем тяжелую работу, вы смазываете колесики в наших банках, чтобы средства текли потоком, чтобы летали корабли и экипажи получали жалованье, и после долгих перетасовок пистоли магическим образом оказываются в ваших сундуках.
– Пистоли – громоздкая валюта, – ответил мистер Каттл. – Если бы все мужчины и женщины были вынуждены сами заботиться о своих сбережениях, межмировая торговля оказалась бы недопустимо медленным и обременительным делом. Когда пистоль стоит меньше, чем горючее, которое необходимо, чтобы переместить его из одного гравитационного колодца в другой, можно сказать, что пистоль хуже, чем бесполезен. Кроме того, инвестируя пистоли в крупные банки, можно заработать состояние.
– Или, в некоторых случаях, потерять, – заметила Прозор.
Мистер Каттл повернул капюшон, чтобы посмотреть на нее.
– Неужели вы стали жертвой такого поворота событий?
– Нет, я живу в нищете, потому что наслаждаюсь романтикой странствий и тем, как меня дрючат днем и ночью. Сами-то как думаете?
– Очень жаль, что вам так не повезло. Мне известно, что многие сберегательные счета в девяносто девятом пали жертвой краха, – возможно, ваш был одним из них. Но наступил новый век, и мы можем надеяться на улучшение. – Мистер Каттл снова взял мундштук и вдохнул из булькающей штуковины. – Однако, если позволите говорить без обиняков, я бы попытался возместить свои потери где-нибудь в другом месте, а не в том, где вы сейчас находитесь.
– Это что, угроза? – Мое настроение переменилось, как компас при солнечном шквале.
Мистер Глиммери выбрал именно этот момент, чтобы войти в отделенную ширмами часть комнаты. Теперь он был одет прилично – по крайней мере, по сравнению с халатом. На нем были золотые штаны и туфли, а торс прикрывала безрукавка из золотой ткани, покрытой изящной вышивкой, которая переливалась всеми цветами радуги. Руки и плечи оставались обнаженными, как и значительная часть груди, так что, даже не глядя на лицо, невозможно было позабыть о том, что он жертва светлячка, и о том, как далеко все зашло. Еще я ощутила запах – не дурной, а скорее сладкий, медовый – и по характерному блеску кожи предположила, что после молочной ванны в нее втерли ароматный бальзам.
– А где же вино? – спросил он, поворачивая голову так, что мышцы и нервы на шее стали рельефными, как на анатомическом рисунке.
Через мгновение принесли вино. Мистер Глиммери опустился в пустующее кресло и все равно остался самым высоким в комнате. Он устроился, положив руки на подлокотники, напротив нас четверых, лицом к ползуну.
– Ну вот, мистер Каттл, – любезно заговорил он. – Я же говорил, что приведу с собой компанию? Мистер Каттл очень любит новые знакомства, а в последнее время его так трудно подбодрить. – Он разлил вино по бокалам, не пренебрег и собственным. – Вы спрашивали этих космоплавателей, как они очутились на Пустотной стороне, мистер Каттл?
Инопланетянин глубоко вздохнул, прежде чем ответить:
– Мы едва начали узнавать друг друга.
– Что ж, у нас будет достаточно времени, чтобы ответить на все вопросы, какие только можно придумать, – произнес мистер Глиммери, ставя перед собой на стол маленький золотой сосуд. Тот выглядел очень дорого, украшенный цветами и виноградными лозами, и был достаточно длинным и объемистым, чтобы вместить ручку скакалки. – Видите ли, их подруга очень больна, и доктор Эддралдер не сможет придерживаться графика ее выздоровления, даже если предположить, что благополучный исход вообще возможен.
– Давайте все-таки предположим, – сказала Фура.
– Налейте себе вина, капитан Маранс. Оно поможет вам расслабиться. – Не успела Фура ответить, как мистер Глиммери продолжил: – Не смею спрашивать, как вы сами заразились светлячком. Поднимать эту тему невежливо, но мы не можем оставить ее без внимания, поскольку недуг у нас общий. Было бы странно не обменяться воспоминаниями.
Я чувствовала, что Фура обдумывает ответ. Выдержав паузу, она приняла какое-то решение и сделала глоток вина – по ее меркам вполне женственный и приличный, достаточный для того, чтобы не показаться невежливой.
Я последовала ее примеру, с некоторым удивлением осознав, как сильно хочу пить.
– Пришлось поесть светового плюща, чтобы не умереть. Разве не таким путем светлячок попадает в большинство организмов?
Мистер Глиммери кивнул с толикой интереса и сочувствия:
– Да, похоже на то. Световой плющ не вреден сам по себе, и генетические инженеры, которые его создали, наверняка предвидели, что он может послужить пищей для экипажей, терпящих бедствие. Но существуют верные и неверные способы приготовления. Я так понимаю, у вас не было возможности его сварить?
– Пришлось есть сырым, – подтвердила Фура.
– Он вас беспокоит?
– Я прекрасно справляюсь, мистер Глиммери.
– И вы обратились за медицинской помощью к надежному источнику? К тому, кто на самом деле понимает ваш недуг, а не к шарлатану, готовому сказать что угодно, лишь бы облегчить ваши карманы?
– Я побывала у того, кто мне понадобился.
– Тогда позвольте высказаться напрямую, на тот случай, если качество этого медицинского заключения оставило желать лучшего. Светлячок вызван накоплением жизнеспособных микробных спор в кровеносной, лимфатической и периферической нервной системах. На ранних стадиях никакого вреда нет, и инфекция легко поддается лечению. Однако, если ее не остановить в течение нескольких недель, она обретает над человеком более существенную власть. Становится все труднее искоренить светлячок, хотя существуют методы лечения весьма жесткие. Если болезнь по-прежнему не лечат, развитие событий делается еще более непредсказуемым. Светлячок может стабилизироваться, даже отступить, или проникнуть в центральную нервную систему, поселившись в головном мозге, позвоночнике, зрительных нервах и так далее. Тогда проблема станет еще более трудноразрешимой. Случаи достаточно редкие и воспринимаются как курьезы из практики. Тем не менее ходят слухи об изменениях в характере и интеллекте – о крушении системы сдержек и противовесов у хорошо закаленного ума. Импульсивность, пограничная социопатия, появление жестоких желаний и тщеславное пренебрежение нуждами других. Лихорадочная одержимость чем-либо, навязчивые идеи. В худших случаях жизнь превращается в ад, с кошмарами по ночам и тяжкими страданиями днем.
– Мне никто не обещал, что будет легко, – сказала Фура. – Но я не выбирала такой исход, и тот факт, что светлячок во мне, не означает, что у меня есть деньги, чтобы от него избавиться. У вас же есть и время, и средства, но ваш случай еще печальнее моего. – Она поставила бокал, в котором почти не убыло. – Раз мы так мило беседуем, может, поведаете, как вы его заполучили?
– По ошибке, – искренне ответил он. – Но это ошибка иного рода. В некоторых случаях светлячок может находиться внутри носителя без каких-либо внешних проявлений. Человек даже не понимает, что заражен.
– И этим человеком были вы? – спросила я.
– Нет, это был тот, кого я съел. – Мистер Глиммери подождал секунду, прежде чем улыбнуться, и от нескрываемого самодовольства светлячковые полосы и завитки на его лице раздвинулись, а искры в глазах засияли ярче. – В результате несчастного случая мне понадобилось срочное переливание крови. К несчастью, в ней было значительное количество спор. Ошибка случилась на этапе забора крови, серьезная ошибка, но я не вправе чересчур злиться. Я был бы мертв, если бы не это переливание. Вы уже знаете мое прозвище, Глиммери Дело-Дрянь, или просто Дело-Дрянь? Сперва оно звучало как Светлячок-Дело-Дрянь, а потом сократилось, и смысл отчасти потерялся.
– Вы не смогли пройти курс лечения?
– Нет… Траген, верно? Нет, случай слишком тяжелый для обычных методов лечения, а более сильные средства в то время были в ужасном дефиците. Теперь, как и ваш славный капитан, я должен смириться с тем, чем стал… точнее, становлюсь.
– Он проник в серое вещество? – спросила Фура.
– Да, и очень глубоко. Есть внешние признаки, но также и неврологические проявления; некоторые из них очевидны для меня, а некоторые требуют терпеливого применения врачебного искусства. Время от времени я… – Мистер Глиммери заколебался, его лицо сморщилось, как будто вместе с мыслью пришла судорога или острое воспоминание о ней. – Теряю контроль, – продолжил он, расслабляясь. – Но молочные ванны успокаивающе действуют на периферические нервы, и есть препараты, которые сдерживают самые сильные атаки светлячка.
– Атаки? – переспросила Фура.
– Страдания, о которых я упоминал. – Он сочувственно посмотрел на нее. – Вижу, вы еще не до конца знакомы с вероятным развитием этого недуга. Я не стремлюсь вселить в вас тревогу, капитан. Если повезет, у вас еще будет время. – Пока он говорил, его пальцы блуждали по лакированной шкатулке, теребили защелку на крышке, действуя будто по собственной воле. Теперь он медленно убрал руку, оставив шкатулку закрытой. – Кстати, о медицинских вопросах: я не хочу, чтобы у вас сложилось неверное впечатление по поводу вашей коллеги, как же ее зовут…
– Гребен, – сказала я.
– Да, Гребен. Ну так вот, смею заверить, она в надежных руках. Я очень хорошо знаю доктора Эддралдера – он мой личный врач, – и более заботливого, более квалифицированного врача трудно себе представить. Конечно, работа в больнице давит на него тяжким грузом, но он никогда не откажется помочь тому, кто заслуживает помощи.
– Очень мило с его стороны, что он нашел время для Гребен, – чинно произнесла я.
– Мы бы не допустили иного, Траген. Гости у нас бывают редко, и мы можем себе позволить особую заботу о них. Кстати, не желаете ли перейти на более близкую орбиту? – С последним вопросом он обратился к капитану. – Не хочу показаться невежливым, но наши агенты заинтересовались состоянием ваших парусов.
– Какое вам до этого дело? – спросила Фура.
– Никакого, но было бы непростительно не помочь, если это в наших силах. У нас в порту, по словам торговцев, избыток хороших парусов и такелажа. Все это валяется без толку, словно вложенное в какое-нибудь дурацкое предприятие, не приносящее дохода. Мне сообщили, что торговцы были бы рады избавиться от этих залежей по выгодной для вас цене – куда лучшей, чем в нижних процессиях, где рынок на стороне продавца.
– Наши паруса в сносном состоянии, благодарю, – сказала Фура. Затем, собрав последние крупицы вежливости, добавила: – Но с вашей стороны было очень любезно сделать такое предложение.
– Что ж, предложение переместиться поближе остается в силе. Подумайте об этом, потому что будет проще вести здесь дела и не возникнет подозрений, что вы стоите так далеко по какой-то конкретной причине.
Моей сестре не удалось сдержать вспышку ярости.
– И какую же причину вы имеете в виду?
– Я-то никакую. А вот… – Он замолчал, напрягшись в кресле, и возле рта появились ямочки. – Извините, вынужден прерваться, – проговорил он сквозь зубы. – Недуг умеет выбирать моменты.
С усилием повернувшись в кресле, мистер Глиммери выкрикнул:
– Принесите лекарство!
Появился слуга в черном одеянии. Это была женщина, и она несла на растопыренных пальцах золотую тарелку с крышкой. Она сняла крышку и протянула тарелку мистеру Глиммери. Там лежали два золотых шприца.
– Это последние?
Она наклонилась и проговорила:
– Доктор Эддралдер завтра получит свежий препарат, как и было условлено, сэр.
– Ладно. – Пальцы мистера Глиммери перебегали от одного шприца к другому, как будто он не знал, каким воспользоваться. – Приведи Меррикс.
– Вы уверены, сэр? Их всего два.
– Приведи Меррикс.
Служанка поставила тарелку на стол, и мистер Глиммери открыл золотую шкатулку дрожащими пальцами. Предмет, который он вынул, показался мне совершенно непримечательным. Похоже на кусок дерева – может, конец метлы, полностью обмотанный веревкой.
– Надеюсь, останетесь ночевать? – спросил он, стараясь говорить будничным тоном, хотя его дискомфорт был очень заметным. – У меня есть гостевые комнаты, очень хорошо оборудованные, таких чистых и теплых вы во всем городе не найдете. К тому же они рядом с больницей. Вы сможете приходить и уходить в любой момент и избежите любого рода беспокойства или неприятностей.
– Это очень любезно с вашей стороны, мистер Глиммери, – сказала я, полагая, что говорю от имени остальных. – Но нам придется сделать много закупок, и я думаю, это будет проще в городе, поближе к порту и магазинам.
Мистер Глиммери постарался сохранить вежливое выражение лица, но мимолетная холодность сделала его чувства совершенно очевидными.
– Как вам угодно. Вы будете не очень далеко отсюда, где бы ни остановились.
Вернулась служанка, и с ней была девушка, одетая в такое же черное платье, но имевшая сомнамбулический вид. Я решила, что ей лет тринадцать-четырнадцать, хотя точно сказать бы не взялась. Она смотрела на нас с тупой рассеянностью, как будто мы не более чем узоры на обоях, которые ее глаза видели тысячу раз. У нее были длинные кости и бледные глаза.
– Протяни руку, Меррикс, – сказал мистер Глиммери с ноткой удивительной доброты, которая едва не заставила меня изменить отношение к нему. – Это неприятно для нас обоих, но ты прекрасно знаешь, что в долгосрочной перспективе так лучше всего.
Девушка, едва взглянув на него, протянула руку. Она покачивалась в медленном ритме, и губы мягко двигались, как будто у нее в голове звучала мелодия. Рука мистера Глиммери ненадолго замерла над шприцами, затем он сделал выбор. Не вставая, ввел содержимое шприца девушке, внимательно наблюдая за ней и ничего не говоря, даже когда она забилась в конвульсиях и служанке пришлось удерживать ее в вертикальном положении. Мистер Глиммери вернул шприц на тарелку, взял другой и сделал укол себе в предплечье. После чего дрожащими пальцами потянулся к обмотанной веревкой палке. Откинувшись на спинку кресла, словно готовясь к полету с ускорением, открыл рот и сжал штуковину зубами.
Его собственные конвульсии были очень сильны, куда яростнее, чем у девушки; глаза закатились, мышцы лица свело судорогой. Он стонал сквозь кляп. Его руки лежали на подлокотниках кресла, а верхняя часть туловища извивалась и дергалась.
Было очень странно видеть нашего хозяина таким, особенно если учесть, что всего лишь несколько минут назад он вел вежливую беседу. Не думаю, что кто-нибудь из нас сосчитал, сколько длилось это представление. Несомненно, дольше, чем нам всем хотелось бы. Оно продолжалось даже после того, как девочку увели и изо рта мистера Глиммери, вокруг деревяшки, подобно лаве хлынула пена. Но вот пришло облегчение, и он, расслабившись, убрал пропитанную слюной палочку в золотую шкатулку.
– Прошу меня простить, – сказал он, вытирая рукавом пену и пот. – Приступ редко предупреждает о себе, к тому же я решил, что окажу капитану Маранс плохую услугу, если не дам ей возможность оценить всю серьезность болезни. В последнее время приступы случаются все чаще и никогда не бывают предсказуемыми. Надеюсь, вы не расстроились? – Он потер то место на руке, куда сделал укол. – Я и сам теперь совершенно спокоен, уверяю вас. Возможно, это и не панацея, но кратковременный эффект вполне хорош.
– А как насчет девушки? – спросила Фура.
– Меррикс? Любопытный случай. Врожденное неврологическое расстройство, реагирующее на некоторые методы лечения, применимые к зараженным светлячком. С режимом лечения было очень трудно определиться, и потому, раз уж лучших вариантов нет, мы оба получаем препарат в одно и то же время.
– Очень странный способ, – сказала я.
– Очень странный недуг.
Служанка унесла золотую шкатулку, дав понять, что в ближайшие несколько часов приступ вряд ли повторится. Полностью пришедший в себя мистер Глиммери поднял свое гигантское тело с кресла, мускулы на его руках вздулись, как пузыри.
– Рядом с больницей есть несколько гостиниц, – сказал он. – Мистер Снид будет счастлив показать вам одно из самых уважаемых заведений. Желаю вам самых лучших новостей о здоровье вашей коллеги. Надеюсь, мы скоро поговорим.
– Мы бы хотели сами найти себе жилье… – начала было Прозор.
– Я настаиваю. – Он уже собрался уходить, как вдруг нахмурился от какой-то запоздалой мысли. – Я вот о чем хочу спросить. Вы сообщили нашим чиновникам из портового управления, что прибыли с Пустотной стороны, где обработали несколько шарльеров. У меня нет причин сомневаться в этой истории… – Он помолчал, слегка улыбаясь. – Но это заставило меня задуматься, слышали ли вы что-нибудь о неприятностях вблизи Пустотной стороны? Дней десять назад произошла какая-то стычка между капером и парой кораблей, действовавших в рамках недавно объявленной охоты за вознаграждением.
– На трещальнике ничего такого не было, – сказала Фура. – И на костях тоже. Мы придерживаемся строгого графика дежурств в обзорной рубке.
– Понятно, – кивнул мистер Глиммери. – Видите ли, мы получили просьбу о помощи от выживших в предполагаемом инциденте. Они прибудут через несколько дней, и я посчитал их историю настолько невероятной, что решил поставить вас в известность.
– Думаю, мы бы услышали, – сказала я.
– Да, я тоже так подумал. Как же вы могли не узнать о таком событии, если оно и впрямь случилось?
Простившись с нами, он многозначительно посмотрел на ползуна. Поняв намек, послушный мистер Каттл сделал последнюю затяжку, вернул мундштук в держатель и выбрался из персонального кресла, предоставив нам пялиться – стоит признаться, не слишком увлеченно, в свете новых известий – на любопытные опоры и пустоты, предназначенные для того, чтобы вместить нижнюю часть облаченного в мантию ползунского тела.
Затем инопланетянин и человек, зараженный светлячком, оставили нас, и мы просидели несколько минут в тишине, нарушаемой только бульканьем аппарата.
– Что он имел в виду под вознаграждением? – наконец спросила Прозор.

Глава 14

Снид настоял на том, чтобы показать нам наше жилище. Сурт решила подождать в больнице новостей о Страмбли, а мы с Фурой и Прозор последовали за нашим чванливым проводником через лабиринт темных улиц и переходов к проспекту. Путь все круче забирал вверх.
Постепенно признаков жизни становилось все больше. В одном здании горели окна, из другого доносился запах готовящейся пищи. Крики и смех летели из подвальной двери. Один разумник в глухом переулке вытирал кровь, текущую из разбитого носа, другой понюхал бутылку, прежде чем отшвырнуть ее. Дворняги дрались за объедки. Робот, чье колесо застряло в канаве, ездил кругами; вместо головы у него был светящийся шарик, похожий на лампочку. Мы поднялись еще выше. Более широкие улицы, протянувшиеся вдоль всего обода, находились на одном уровне, с уступами и террасами, нависающими над крутыми склонами. Все соединявшие их улицы и переулки имели крутой уклон и шли зигзагами, пересекая друг друга. На отвесных стенах мы видели лестницы – как хлипкие, так и прочнейшие, сложенные из массивных каменных блоков, наверное, тысячу лет назад. А еще были здания, поднимающиеся с уступов, или с фундаментами, повисшими над бездной; все это выглядело лишь самую малость прочнее больницы.
Со Снидом у нашей компании было мало шансов обсудить последние события, не говоря уже о неприятной новости о поврежденном корабле. Мы бы куда охотнее сами нашли гостиницу, но, как напомнила мне Прозор, улучив момент, у мистера Глиммери наверняка были информаторы в подобных заведениях, так что наше местонахождение и деятельность не остались бы в секрете надолго.
К тому времени, как мы поднялись по последнему зигзагу и, спотыкаясь, вышли на Шайн-стрит – главную улицу по эту сторону колеса, – ноги у меня уже подкашивались. Наконец-то мы достигли чего-то вроде очага цивилизации. Я невольно заморгала – такое тут все было пестрое и яркое. Залитые дождем тротуары заполнены людьми, которые шли в ту или другую сторону, толпились на трамвайных остановках или возле магазинов, баров, бутиков и отелей. Высокие здания с узкими фасадами прижимались друг к другу, как книги в плохо организованной библиотеке, равнодушной к их содержанию. С гостиницей мог соседствовать магазин торговца парусиной, за которым следовали кафе, тату-салон, дом с красными окнами и дурной репутацией, а дальше, быть может, лавка торговца костями или брокера конечностей.
Было из чего выбирать жилье, и Снид, похоже, удовлетворился тем, что позволил нам принять окончательное решение в этом вопросе. Прозор выбрала высокий отель с множеством балконов и вывеской «Счастливое возвращение» на обветшалом фасаде. Он не показался нам ни счастливым, ни соблазняющим вернуться, но у Прозор был зоркий глаз на такие вещи, и она была непреклонна в том, что это наиболее подходящее место для ведения дел с приезжими экипажами, а потому здесь у нас будут шансы сохранить анонимность. Кроме того, через дорогу находился бар, а также хорошая подборка лавок и магазинов – то, что надо для удовлетворения наших насущных потребностей.
Мы отпустили Снида, заверив его, что теперь вполне способны позаботиться о себе сами, и прошли через вращающуюся дверь в большой вестибюль. Там было холодно, гуляли сквозняки и отсутствовали мебель и украшения, за исключением нескольких горшков с мертвыми на вид растениями и пары крепких стульев, задвинутых в угол. В задней части вестибюля стояла стойка портье, возле нее располагались лифты и лестницы. Одинокий клерк наблюдал за ярким прямоугольником маленького грязного мерцательника, примостившегося на левой стороне стола. Он не мог не слышать стука наших ботинок по плиточному полу, но все равно не обращал на нас внимания, даже когда Фура, облокотившись о стол, начала постукивать металлическими пальцами по цинковой поверхности.
– Нам бы хотелось снять несколько номеров.
Клерк выключил мерцательник, затем повернулся на стуле, чтобы поприветствовать нас. Это был маленький сутулый человек с очень широким и плоским лицом, похожим на круглую дверную ручку.
– Сколько?
– Два. Двухместные, расположенные рядом. Четыре номера, если у вас только одноместное размещение.
– Сколько ночей?
– Сколько понадобится.
Он развернулся к рядам ключей и ячеек для почты. Смотрел и мял подбородок, как будто мы попросили о чем-то очень трудном и беспрецедентном. К челюсти коротышки прилипли клочки бумаги с крошечными пятнышками крови, и от него исходил сильный, терпкий запах.
– Могу предложить два номера на восьмом этаже. Это самый верхний. Лифт идет только до шестого, дальше придется пешком. Минимальный срок проживания – трое суток. Деньги вперед.
– В номерах есть сейфы?
– Нет.
– Тогда нужно помещение для хранения наших вещей, предоставленное в исключительное пользование.
– Это будет стоить как третий номер.
– Добавьте к счету.
После небольшого торга – спровоцированного Прозор, у которой был нюх на несправедливые сделки, а также чувство собственного достоинства, не позволяющее поддаваться наглому обману, – сумма была согласована и пистоли перешли из рук в руки. Мы поднялись на единственном исправном лифте на шестой этаж, где раздался звонок перед тем, как со скрежетом открылись двери, а потом взобрались по скрипучей лестнице на восьмой, где наши номера располагались примерно посередине длинного, обшарпанного, сплошь в грязных разводах коридора.
Мы с Прозор заняли один номер, Фура – другой, где ей предстояло какое-то время быть полновластной хозяйкой. Договорились встретиться через тридцать минут.
Все оказалось не так плохо, как я опасалась. Краны журчали, трубы дребезжали, но в комнате было чисто и достаточно тепло, а также имелась горячая и холодная вода. Мы с Прозор сняли скафандры и с удовольствием смыли с себя основную грязь. Впервые за несколько месяцев мы находились в условиях настоящей гравитации, если не считать пребывания в шарльерах, и эта грязь облепила меня, как веснушки. На корабле никогда не бывает чисто, как ни старайся.
Мы надели нашу корабельную одежду, зажимая носы от запаха, которым она пропиталась, полежав в сундуке Страмбли. Я уже начала думать, что такой чудовищный смрад невозможно объяснить каким-либо телесным процессом и что Фура, должно быть, запихала туда еще и испорченные продукты.
Прозор подошла к окну и выглянула через жалюзи на балкон восьмого этажа. Я уловила ее задумчивость и поняла: она хочет что-то сказать, но ей нужно найти подходящие слова.
– Нам надо поговорить, – сказала она наконец.
– Мне тоже не понравилась эта часть, насчет вознаграждения.
– Рано или поздно придется докопаться до сути. Сдается, какие-то разумники решили вложить деньги, чтобы нас прикончить. Но я хочу поговорить не об этом.
– Значит, о мистере Каттле?
– Не стану отрицать, что он меня сразу встревожил. Напомнил Клинкера, другого ползуна, с которым довелось познакомиться, и думаю, у Фуры были похожие мысли. Не думаю, что он и есть Клинкер, хотя в нем точно есть что-то подозрительное. Для начала не мешало бы выяснить, что у него за дела с мистером Глиммери. Но и это не та тема.
Мимо проскользнул трамвай, синий огонек вспыхнул на тросе, высветив фигуру Прозор, похожую в ночи на манекен с растрепанным париком.
– Это скользкий момент, Адрана. Я даже не знаю, с чего начать. Речь идет о твоей сестре и о том, что случилось в больнице.
– Что?
Она помолчала, прежде чем ответить.
– Хотела бы я быть достаточно уверенной, чтобы сказать наверняка.
Трубы снова задребезжали, да так громко, что я догадалась: это Фура включила горячую воду в своем номере. Зато шум хорошо замаскировал наш разговор.
– Когда поднимали наши вещи, эти разумники держали корзину под контролем. Пока не ворвалась Фура, не оттолкнула людей Снида…
– И что?
– Я видела что-то между ее пальцами. Что-то вроде осколка стекла – осколка, желавшего, чтобы я забыла про него. И Фура резанула им по тросу, на котором держалась корзина.
– Считаешь, намеренно перерезала? – Я замолчала, понимая на каком-то уровне сознания, что это не может не быть правдой, но на другом пытаясь найти в услышанном изъян. – На ней был почти полный скафандр, как и на всех нас. Как она смогла спрятать клинок призрачников?
– Клинки призрачников не надо прятать, они прячутся сами. – Прозор отвернулась от окна и задумчиво нахмурилась. – Должно быть, она каким-то образом прикрепила его к жестяной руке, чтобы не бросался в глаза. В тот момент держала его здоровой рукой, в перчатке скафандра, а не в металлических пальцах. Если бы она прятала на левой руке, то потянулась бы за ним правой, верно?
– Но у нее уже отобрали нож.
– Возможно, она именно этого и хотела. Ложный след, так сказать.
Я подумала о том, как легко было бы Фуре спрятать клинок призрачника в левой руке, ведь все мы уже давно привыкли к этому протезу. Прозор права, оружие призрачника может лежать практически на виду, но взгляд соскользнет с него, как изношенный каблук ботинка с черного льда.
– Зачем ей это понадобилось? Она же пришла в ярость из-за случившегося.
Водопровод продолжал греметь, но Прозор по-прежнему настороженно поглядывала на соседнюю стену.
– Я могу назвать только одну причину. Она знала, что эти детали для нас ничего не стоят и их легко заменить. Но их отсутствие удержит нас от преждевременного отбытия.
– Мы отбудем, когда поправится Страмбли, и ни минутой раньше.
– Так-то оно так, но если со Страмбли все обернется… ты знаешь, о чем я… и если у нас не будет причины задержаться, почему бы не улететь при первой возможности?
Водопровод в последний раз громыхнул и затих. Сквозь стену я слышала, как Фура топает по расшатанным половицам.
– Почему она хочет, чтобы мы пробыли здесь дольше, чем необходимо? – спросила я, разумеется, совершенно невинно, потому что уже догадывалась, каким будет ответ – обязательно содержащим имя Лагганвор.
– У нее есть на то причины, просто она не считает нужным делиться ими с нами. Когда появился Сморкала и стало ясно, что здешние дела пошли хуже некуда, она могла забеспокоиться, что мы струсим и захотим убраться отсюда.
– Но в этом нет никакого смысла. Почему Фура хочет остаться? Я знаю, она втайне надеялась, что мы согласимся с ее выбором и полетим к Катромилу. Но мы проголосовали.
Прозор медленно кивнула:
– Это мы не видим смысла. Но у нее внутри мощный светлячок, а от него разумники делаются хитрыми и зацикливаются на вещах, которые не совсем реальны.
Она закрыла жалюзи и отошла от окна. Я села на кровать, стараясь изобразить достоверное потрясение и смущение от ее предположений.
– Я знаю, что ее состояние ухудшается, – сказала я. – Сама вижу, и меня это беспокоит. Но чем сильнее светлячок овладевает ею, тем меньше она видит причин, чтобы от него избавиться. – Я мысленно вернулась к человеку в золотой комнате, который корчился в конвульсиях на стуле, зажав в зубах обмотанную бечевкой палку. – Не хочу, чтобы с ней было как с Глиммери.
Прозор сидела лицом ко мне на своей кровати, сложив руки на коленях. Я вспомнила, какой колючей и неприветливой она была, когда мы впервые встретились, как мы с Фурой не произвели на нее впечатления, каким маловероятным казалось, что я смогу испытывать к ней теплые чувства. Теперь она мне вторая сестра, ближе, чем та, с которой у нас общая кровь.
– Ты бы мне сказала, если бы заметила в ней что-то еще?
Я едва не выложила все, что знала, о расшифрованных бортовых журналах и о человеке, которого искала Фура. В этом случае мы были бы друг с другом честны, но мне все равно пришлось бы объяснить Прозор, доброй и верной подруге, почему я до сих пор не доверила ей эту информацию.
Кажется, я даже втянула в себя дыхаль, готовая выпалить все это. Что бы ни говорила мне Прозор, я знала, что станет легче, когда я разделю с ней свой секрет.
Но я не смогла.
Повисло тяжелое молчание. Наконец Прозор поднялась на ноги.
– Пойду проверю, как дела у ее светлости.

* * *

Фура постучала в мою дверь. Сестра была одета для выхода: блузка, жилет, длинная юбка и сапоги. Она с явным удовольствием взлохматила волосы, и вокруг ее головы и плеч возник непокорный черный ореол.
– А где Прозор? – спросила я, когда поняла, что она одна.
– Спустилась, чтобы найти нам столик. Если повезет, еще и первую порцию выпивки закажет. Держи. – Фура бросила мне мешок для белья, который я поймала машинально, как будто мы играли в мяч в длинном верхнем коридоре нашего старого дома. – Подарочек для тебя.
Я развязала шнурок, и на меня обрушился запах.
– Смердит ужасно – даже хуже, чем другие мешки. Я-то думала, что ящик так воняет из-за раны Страмбли.
– Страмбли, конечно, не сделала дыхаль свежее, но я немного подсобила, чтобы те разумники не слишком приглядывались к содержимому. И ведь сработало. – Она усмехнулась, чрезвычайно довольная собой. – Пришлось урвать минутку, чтобы побыть с ней наедине, когда Эддралдера не было рядом, но этого хватило.
– О чем ты?
– Открой мешок.
Я впустила ее, оставив дверь приоткрытой, и вывалила содержимое мешка на кровать. Несколько предметов нижнего белья, достаточно заношенных, чтобы никому не захотелось рассмотреть их повнимательнее, но это всего лишь камуфляж для главных предметов. Таковых было два: черный мешочек размером с колоду карт, с полупрозрачным прямоугольным выступом на одном конце, и компактная серая коробка, которая в другой жизни могла бы вместить некоторое количество драгоценностей или косметики, но теперь, подумалось мне, служила какой-то более темной цели. Сначала я осмотрела мешочек, вынула полупрозрачное вещество.
И сразу узнала его.
Недостаточно, чтобы сколотить состояние, но все же красивый кусок, и лучше, чем грубый предмет, который Фура прихватила с корабля Труско. Это был смотровой камень, одна из старейших реликвий, известных космоплавателям, которую можно обнаружить во всех шарльерах. Предполагалось, что камни были созданы во время Второго Заселения.
Осторожно держа, я подняла его на уровень глаз и повернулась к глухой стене между нашими комнатами. Смотровой камень, до этого момента матовый, приобрел маслянистую прозрачность. В пределах маленького прямоугольника стена растаяла. Я заглядывала в комнату Фуры, как через аккуратное отверстие в стене, и это отверстие послушно двигалось, когда я перемещала камень.
Я чуть сжала его, и камень заглянул в следующий номер, а потом еще дальше – передо мной образовалось нечто вроде туннеля, который выходил за пределы гостиницы в жаркую темную ночь над Портом Бесконечным. Надавила посильней, и камень позволил увидеть пространство за Колесом Стриззарди, рой кораблей на ближних орбитах – каждое судно становилось стеклянным в тот момент, когда мой взгляд настигал его, так что я словно попадала на миг внутрь конструкции, видела ребра и балки, растяжки и распорки, палубы и перегородки, машины и резервуары, команды из крошечных живых скелетов, занятых своими делами.
– Прихватила для торговли, – сказала Фура. – На случай, если попадем впросак и останемся без денег. Но в первую очередь для того, чтобы обезопасить себя. Мы сможем без труда шпионить друг за другом и узнаем, если кто-то попадет в беду. Держи его при себе. У меня тоже есть кусок.
– Думаешь, местные захотят конфисковать такую безобидную вещицу, как смотровой камень?
– Нет, но я сомневаюсь, что они выше обычного мелкого воровства, и не вижу достойных причин угощать их нашими трофеями, как собак лакомствами. Ты лучше взгляни на другую штучку, она куда симпатичнее, и уж ее-то безвредной не назовешь.
Я откинула крышку коробки. На обивке из пурпурного шелка лежал полупрозрачный предмет, который при других обстоятельствах я бы приняла за игрушечный пистолет или какое-нибудь новомодное украшение, которое надевают с вечерним платьем. Изящный полупрозрачный корпус, украшенный драгоценными камнями, отливал алым.
– Где ты это нашла?
– Среди вещей Босы. У нее под столом – из чего я сделала вывод, что эта побрякушка из любимых.
– Ее не призрачники сделали, – осторожно проговорила я, изучая выражение лица сестры.
– Да, но это столь же редкая вещь… ну, почти. Это волевой пистолет. Восьмое или Девятое Заселение, кажется. Буду откровенна с тобой: я хотела оставить его себе.
– Почему же не оставила?
– Потому что я левша, а волевому пистолету, как выяснилось, для нормальной работы требуется плоть и кровь. Лучше пусть он будет у тебя.
– Очень мило с твоей стороны.
– Это энергетический бластер с самообновляющимся энергетическим ядром. Переменные настройки интенсивности, от неприятного укола до высокой летальности. Мы проверим его позже. Я хочу знать наверняка, что он может вывести из строя разумника, не убивая его.
– Потеряла вкус к убийствам?
– Потеряла вкус к осложнениям. На время. Достань его из коробки. Почувствуй то, чего мне не удастся.
Я достала миниатюрное оружие. У меня маленькие руки, но все равно я едва могла держать рукоять двумя пальцами.
– А почему это называется волевым пистолетом?
Фура улыбнулась:
– Просто осторожнее выбирай цель.

* * *

Через дорогу располагался бар: по лестнице, уводящей вниз от уровня улицы, мы попали в кроличью нору, прорытую далеко в недра скалы, и там обнаружили комнаты, коридоры и уютные уголки, соединенные в геометрию, которая показалась бы весьма загадочной и на трезвую голову – моя была почти трезвой, невзирая на вино мистера Глиммери, – а в противном случае начисто сбила бы с толку.
Там, где мы в конце концов оказались, не было окон, только несколько электрических ламп и какой-то нездорового вида световой плющ, росший на потолке и стенах. В углах работали мерцательники, а один или два робота суетились вокруг столов, убирая мусор. Здесь были клиенты всех мастей, от космоплавателей в вакуумных скафандрах – некоторые выглядели довольно состоятельными – до одуревших и даже отрубившихся пьяниц. Присутствовали даже несколько инопланетян: одни держались особняком – читали газеты или что-то в этом роде, – а другие занимались какими-то хитрыми делами со своими товарищами-обезьянами. У них была собственная выпивка, бокалы сияли ярко-зеленым или синим.
Прозор нашла для нас уютное местечко и даже позаботилась о выпивке. Мы с Фурой втиснулись рядом с ней. Поверх блузки и жилета на Фуре была куртка, но в теплом баре сестра ее сбросила и положила руки на стол; металл брякнул о дерево. Прижавшись к Прозор, я ощутила выпуклость волевого пистолета у себя на груди – он был засунут во внутренний карман жакета.
– Я связалась по трещальнику с Сурт, а потом – с кораблем, – сказала Фура. – Новостей о Страмбли пока нет; впрочем, я их и не жду в ближайшие часы.
Прозор одним взмахом сняла шапку с пива, а потом неторопливо и сосредоточенно лизнула ладонь, словно кошка.
– Что сказал Тиндуф?
– Я говорила только с Паладином. Велела ему не спускать глаз с трещальника и подметалы и следить за тем, чтобы Тиндуф был начеку.
– Ты не упомянула о корабле, который может сюда заявиться? – спросила я.
– О котором нас спрашивал Глиммери? Скорее всего, это полная ерунда.
– Судя по словам Глиммери, – не унималась я, – это может быть уцелевший, второй из тех кораблей, что гнались за нами.
– Это все домыслы, пока мы не получим более конкретную информацию. – Фура глотнула пива. – Не стоит вздрагивать из-за каждой тени. Корабли постоянно обмениваются выстрелами, особенно на Пустотной стороне. И вообще, мы оторвались, когда обогнули поглотитель. У них нет причин тащиться за нами до Колеса Стриззарди, особенно после того, как мы показали клыки.
– Если только у них нет раненых и повреждений и если это не ближайший порт, – сказала я. – Их могли привести сюда сугубо практические соображения. Мы должны выяснить их намерения и узнать, собирается ли Глиммери дать им приют. Потом надо узнать, как далеко они находятся, – в зависимости от причиненного нами ущерба это могут быть дни или недели пути. А после надо будет хорошенько позаботиться о том, чтобы нас тут и след простыл, прежде чем местные заметят наши паруса и сообразят, кто мы такие.
– Это если уже не сообразили, – сказала Прозор.
– Мы займемся этим кораблем, если он вообще существует, когда получим подтверждение, – сказала Фура. – Паладин первым нас проинформирует. Теперь он может беспрепятственно использовать подметалу, так что мы будем предупреждены.
Я поняла, что она имела в виду. Наш корабль находился на орбите вблизи мира, который имел собственные мощные приборы, чтобы следить за движением в ближнем космическом пространстве, так мы могли пустить в ход своего подметалу, не рискуя выдать себя и потерять элемент неожиданности.
– А пока, – сказала я, – кому-то из нас нужно побыть с Сурт. Она должна знать дорогу в отель, и мне бы не хотелось, чтобы ее провожал Снид.
– Сначала надо пройтись по магазинам, – сказала Фура. – Будет проще и быстрее, если разделим список на троих. Детали скафандров – первоочередная задача. Надеюсь, вы с Прозор сумеете поторговаться с выгодой.
– А ты? – спросила я.
– Меня беспокоит состояние нашего черепа. Он еще транслирует, но мы должны быть готовы к худшему. Я собираюсь посмотреть местные товары – может, найдется что-нибудь подходящее.
Приняв такое решение – удовлетворяющее, по крайней мере, ее саму, – Фура поставила кружку и встала.
– Встретимся здесь через пару часов. Будьте начеку, и если заметите, что Снид или его люди следят за вами, постарайтесь ускользнуть.
Мы без особых церемоний покинули бар и разошлись условленными маршрутами. Фура пересекла улицу, и вскоре я потеряла ее из вида в потоке пешеходов и трамваев.
Все еще шел дождь. Мы с Прозор на минуту спрятались под навес.
– Я боялась, что ты упомянешь про инцидент с корзиной, – сказала я. – Рада, что ты этого не сделала.
На другой стороне улицы, под навесом, похожим на наш, мужчина пытался зажечь спичку. Вынимал, чиркал, бросал испорченную, брал новую, – и так со странной регулярностью и упорством, пока на двенадцатый или тринадцатый раз не вспыхнул огонек.
– Я решила, неплохо бы выяснить, что она задумала, – ответила Прозор и отступила в сторону, когда навес всколыхнулся и вылил половину собравшейся воды. – Ясное дело, скоро нам понадобится новый череп, но это и вполовину не так важно, как провизия или детали скафандров. Вообще-то, мне кажется, что наша славная капитанша просто хотела отослать нас с каким-нибудь поручением и самой заняться своим делом.
Я не успела ничего сказать – перед нами проехали два трамвая, а когда поле зрения освободилось, вместо мужчины со спичками, который привлек мое внимание, там была Фура, возвращавшаяся тем же путем. Невидимая для Прозор, которой я загораживала обзор, она перешла на нашу сторону улицы и скрылась в баре, только что покинутом нами.
Вспыхнул знакомый гнев. Мне лжет моя родная сестра, а ложь была опасна для всех нас. Возникло покалывание в пальцах, боль под ногтями, и я внезапно вспомнила, как вцепилась в Сурт, хоть та и не была ни в чем виновата.
Теперь я представила себе, как ногти впиваются в другую шею.
Я замедлила дыхание, усмиряя гнев, делая его таким же холодным и тусклым, как одна из самых старых звезд в Вихре, тех звезд, что были до обезьян и будут еще долго после нас; красно-золотых звезд, для которых наше безумное путешествие по мирам, а также все Заселения вкупе с Расколом – всего лишь мгновение между вздохами длиною в вечность.
Убедившись, что Фура не вышла, я высунула ладонь из-под навеса:
– Вроде дождь поутих.

Глава 15

Вникать в детали экспедиции за покупками мне не пришлось. У нас был список вещей, нуждавшихся в замене, и не было недостатка в пистолях, а также в местах, где продавались интересующие нас товары. Впрочем, пришлось проявить некоторую скрупулезность, чтобы не разбрасываться деньгами так, словно они не представляли для нас никакой ценности. Мы усиленно торговались, делали вид, что вынуждены экономить, а нечестные торговцы удостаивались беспощадной словесной порки в исполнении Прозор. Вот так все и шло.
Когда мы закончили, у нас накопилось четыре сменных шлема в сносном состоянии, а также достаточное количество шлангов, клапанов, регуляторов, фильтров и рециркуляторов дыхали, чтобы собрать четыре системы жизнеобеспечения. Убогий ассортимент, но и оригинальные вещи выглядели не лучше, и ничто из приобретенного не показалось бы неуместным рядом с нашими сохранившимися частями скафандров. Мы несли покупки в тяжелых лязгающих коробах, за которые оставили возвращаемый залог.
Не скажу, что мы радовались успеху. Наши головы были полны сомнений: поведение Фуры, проблема с поврежденным кораблем, тревожащий интерес мистера Глиммери. Но и недовольства мы не испытывали, и мне грела душу мысль о том, что мы хоть в этом отношении обставили Фуру с ее тактикой затягивания. Наверное, она рассчитывала, что потребуется не один поход за покупками, а несколько дней, но не учла упорства и сообразительности Прозор.
Мы вернулись на несколько минут раньше, поэтому, прежде чем снова войти в бар, решили заглянуть в отель. Прозор понадобилось в туалет, и она оставила вещи на шестом этаже и поспешила в номер. Я же тащилась с покупками по лестнице до нашего этажа, потом по коридору в камеру хранения. К середине этого процесса так вспотела, что сняла куртку и, приоткрыв нашу дверь, бросила на кровать. Потом спустилась на шестой этаж, взяла оставшиеся коробы и отнесла в камеру хранения.
Я уже шагала обратно по коридору, как вдруг что-то в его дальнем конце, возле верхней лестничной площадки, привлекло мое внимание. Разглядеть было трудно, поскольку над лестницей горела только одна лампа, но я была уверена, что видела темную фигуру, движущуюся вниз, к седьмому этажу.
У меня была секунда на выбор: стучать в нашу дверь, чтобы вызвать Прозор, или просто двинуться за темной фигурой. Я предпочла второй вариант. Это была всего лишь тень, но какая-то бдительная частичка моего разума ждала чего-то предосудительного, и увиденное подсказало, что этот разумник пытается проскользнуть вниз по лестнице незамеченным.
Я поспешила в конец коридора, на площадку, где лестница, огибая квадратный световой колодец, спускалась до самого вестибюля. Посмотрела туда, осторожно перегнувшись через перила.
– Эй! – крикнула я, мельком увидев фигуру, когда она заворачивала за угол лестницы. Плащ с капюшоном и шаркающая походка не оставили никаких сомнений. – Мистер Каттл!
Фигура остановилась, капюшон повернулся в мою сторону, и на миг из него вынырнул похожий на веточку усик или иной отросток. Затем ползун ускорил спуск, одна из его передних конечностей скользила по перилам. Я побежала следом, перепрыгивая через две ступеньки и не обращая внимания на протесты суставов.
– Каттл! – позвала я опять. – За чем бы ни послал тебя Глиммери, ты не имеешь права шпионить за нами!
Я опять заметила пришельца, когда тот огибал угол, и поняла, что он удвоил усилия. Я и сама прибавила скорости и даже рискнула перепрыгнуть через три ступеньки, но тут подвернулась нога, и я кувырком скатилась на площадку седьмого этажа. Какое-то мгновение лежала там, оглушенная, прижимаясь щекой к истертому ковру, чье прикосновение было немногим приятнее наждачной бумаги. Затем заставила себя подняться, скривилась от боли, попытавшись нагрузить ступню, и заковыляла дальше. Поскольку ничего не сломалось и не порвалось, я решила, что это небольшое растяжение, а не серьезная травма.
Я не собиралась причинять вред мистеру Каттлу – странное дело, но гнев Босы при появлении этого незваного гостя не проснулся, – но если бы не сбросила куртку, то могла бы поддаться искушению и пальнуть в него из волевого пистолета, при условии что сумела бы понять, как установить оружие на минимальную мощность. Проклиная себя за то, что рассталась с пистолетом, я продолжила преследование: в крайнем случае схвачу инопланетянина и прижму к стене. Почему я не стремилась сомкнуть пальцы на том, что у него могло сойти за шею? Видимо, потому, что он мне не лгал и его действия были скорее загадкой, которую хотелось разгадать, чем явной угрозой нашему кораблю и экипажу. Я уже догадывалась, что гнев Босы возникает не с бухты-барахты. У него имелась цель, и он удивительным образом сдерживал сам себя.
Или я училась владеть им, как оружием.
Я была на полпути между седьмым и шестым этажами, когда услышала звон лифта.
– Каттл! – крикнула я, зная, что у него есть шанс заскочить в лифт раньше меня. – Тебе не уйти!
Конечно, это противоречило истине, но я надеялась, что моя уверенность заставит его сделать крошечную, но решающую заминку.
Я услышала скрип дверей лифта, шарканье шагов, а через секунду снова раздался звон. Затем взвыл мотор лифта, и кабина двинулась к вестибюлю.
– Нет! – крикнула я в отчаянии.
Лифт только один, и если дожидаться возвращения кабины, мистер Каттл выйдет из отеля и исчезнет в потемках задолго до того, как я доберусь до улицы. Но и бежать по ступенькам я уже не могу.
Морщась, я добралась до площадки шестого этажа и нажала кнопку вызова лифта, как будто могла волшебным образом заклинить механизм и остановить кабину между этажами. И тут услышала легкие быстрые шаги наверху.
Появившись на лестничной площадке восьмого этажа, Прозор опасно перегнулась через перила.
– Это был Каттл, – сказала я, задыхаясь. – Или кто-то очень на него похожий. Тайком спускался с нашего этажа. Он уже на пути в вестибюль.
Глядя мимо меня вниз, Прозор сказала:
– Не на пути, девочка. Он уже там.
Смысл ее слов не сразу дошел до меня, так как лифт все еще двигался и я знала, что мистер Каттл не успел бы пешком преодолеть шесть этажей с того момента, когда я видела его в последний раз. Тем не менее я проследила за направлением ее взгляда – и все отлично поняла.
Поскольку я находилась шестью этажами выше вестибюля, для меня он выглядел маленьким квадратом, сложенным из черных и белых плиток – нечто вроде узора в прямоугольном калейдоскопе. Часть этих плиток скрывалась под темной кляксой. Конечно, я поняла, что это за клякса, но сначала сопротивлялась этому пониманию, словно боялась, что разум, признав случившееся, зафиксирует в реальности то, что еще не стало непреложным фактом. Я разглядела мантию с капюшоном, ворох сломанных конечностей и придатков – как будто лопнул от удара мешок с ветками. По прямым бороздкам между плитками расползалась темно-зеленая вязкая жидкость.
Прозор спускалась по лестнице с площадки восьмого этажа, и мне очень хотелось, чтобы она поскорее оказалась рядом. В присутствии Глиммери мои чувства к мистеру Каттлу были нейтральными, хоть я и старалась быть любезной. Когда же я обнаружила его здесь, безразличие сменилось острой подозрительностью, однако мне хотелось поймать его и допросить, а не увидеть разбившимся всмятку шестью этажами ниже.
Тут я поняла, что за мной наблюдают.
Наблюдатель находился на том же уровне, что и я сама. Он завис между мной и противоположной стороной лестницы, паря в пустоте. Это был глаз, вернее – глазное яблоко, точно повторяющее человеческое в размерах и деталях, от белизны шарика до тонких прожилок на нем, от радужки до зрачка, глядящего на меня с исключительной сосредоточенностью. Я вытаращилась на глаз, а он таращился в ответ. И хотя я была потрясена куда сильнее, чем глаз, он не мог не выглядеть ошарашенным, просто потому, что висел сам по себе – лишенный век, не имеющий лица в качестве фона, не способный выразить какое-либо чувство, кроме страха пополам с изумлением.
Прозор уже одолевала лестничный марш, ведущий к моей площадке. Я повернулась к ней, чтобы заявить, что за мной следит чей-то глаз, и потребовать немедленного подтверждения, но голосовые связки парализовало, и я смогла исторгнуть из горла лишь дурацкий клекот.
– В чем дело, Адрана?
Возможно, она почувствовала, что за моим изумлением кроется нечто большее, чем факт кончины мистера Каттла. Я обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как глазное яблоко падает вниз, гораздо быстрее, чем если бы просто повиновалось гравитации, вернее – центростремительной иллюзии, которая в Колесе Стриззарди считалась гравитацией. А потом оно исчезло.
Прозор присоединилась ко мне у перил:
– Наверное, он споткнулся.
– На меня что-то смотрело… несколько секунд назад. – Я сглотнула, прежде чем закончить: – Глаз. Висел вон там.
Я ожидала, что Прозор усомнится или не поверит, но вместо этого ее лицо еще сильнее посуровело, как будто все наши неприятности до этого момента были не более чем репетицией.
– Надо поглядеть, что там с мистером Каттлом. Твой желудок для такого достаточно крепок?
– Я учусь.
Мне потребовалось бы столько же времени, чтобы преодолеть шесть оставшихся маршей, сколько ушло на то, чтобы снова дождаться лифта, но Прозор хотела попасть в вестибюль раньше и поэтому побежала вниз. Она стояла на коленях рядом с разбившимся ползуном, когда я вышла.
– Не уверена, что это тот самый, – сказала она, очень осторожно отодвигая капюшон, чтобы рассмотреть лицо. – Но если придется, поставлю на это пистоли. Должно быть, Каттла послали сюда, как только Снид доложил Глиммери о нашем выборе гостиницы.
Это был очень дурной поворот. В отличие от обезьян, мистер Каттл был тверд снаружи и мягок внутри. Удар раздробил внешнюю оболочку, и содержимое солоновато-зеленого цвета свободно разлилось по полу. Оно все еще растекалось, и Прозор была вынуждена отползти на коленях, чтобы ее не коснулось это тошнотворное рагу. Длинный отросток, что-то вроде передней конечности, оторвался полностью, и единственный крючковатый палец на конце этого придатка все еще дергался, постукивая по полу.
Мною завладели две сильные противоречивые эмоции: благоговение, возникающее в присутствии абсолютно чуждого существа, чей жизненный процесс полностью отличается от нашего, и мучительное чувство сопереживания, убеждение, что ни одно существо не заслуживает такой смерти.
– Ты была неосторожна, – сказал я, заметив, что Прозор оставила след в зеленой луже.
– Это не я. – Она встала и продемонстрировала чистые подошвы.
Мы находились сразу за углом от стойки портье, и мне показалось довольно странным, что никто не обратил внимания на случившееся. Я вышла из-за угла и увидела стол, все еще светящийся мерцательник, ящички для ключей и почты. Был там и круглолицый клерк – сидел, уткнувшись лицом в газету.
Я подошла к нему и приподняла голову. На газете остались пятна слюны. Глаза под полуприкрытыми веками шевельнулись.
– Отключился, как лампочка, – сказала я. – Его каким-то образом вырубили.
Холодный сквозняк поцеловал меня в затылок. Я обернулась. Вращающаяся дверь втолкнула в вестибюль немного ночной сырости. Вошла Фура.
– Кажется, мы договорились встретиться в баре.
– Договорились, – резко ответила я, не обращая внимания на ее тон. – А потом с нами приключилась маленькая неприятность в виде мертвого ползуна.
– Что?
– Мистер Каттл пришел из дворца Глиммери. По крайней мере, мы полагаем, что это он. Прокрался наверх, и там я застала его врасплох. А потом… вот. – Я кивнула на труп, который она и сама вскоре заметила бы, так как он лежал на виду.
Фура уставилась на него, и вокруг ее глаз и носа вспыхнули узоры светлячка, словно свежая боевая раскраска.
– Что ты с ним сделала?
– Адрана ни при чем, – сказала Прозор. – Разумник упал, или его столкнули. Тут был кто-то еще. Этого круглолицего типа, консьержа, тоже вырубили. Ты видела, как кто-нибудь выходил?
– Нет.
Фура присоединилась к нам возле ползуна. К этому времени двое или трое постояльцев вышли из своих номеров и показались на лестничной площадке второго этажа, но суровый взгляд Фуры убедил зевак, что это не их проблема.
Она рассматривала Каттла, как мне показалось, с той же смесью отвращения и жалости, что и я. В моей сестре ощущалась жестокость и все возрастающая отчужденность, однако она была не настолько далека от своего прежнего «я», чтобы утратить без остатка добрые чувства.
– Очень скверно, – проговорила она тихо. – Люблю выбирать врагов в подходящий момент. Я хочу узнать, что задумали ползуны, но это не значит, что я спешу с ними поссориться.
– Если он сюда пришел по приказу Глиммери, – сказала я, – кто же его убил?
– Отпечаток ноги может быть ключом к разгадке, – заметила Прозор.
– Лифт заработал, когда мистер Каттл спускался. Я решила, что он вызвал кабину, но теперь думаю, это кто-то другой ехал вверх. – Я взглянула на Прозор, потом снова на Фуру. – Есть еще одна деталь, и я не понимаю, как с нею быть. Как раз после того, как мистер Каттл упал, появился глаз.
– Глаз? – эхом отозвалась Фура.
– Он просто парил и смотрел на меня. А потом улетел. Я никогда не слышала ни о чем подобном. А ты?
– Я… тоже.
Фура или соврала, или запуталась в воспоминаниях, хоть это и было маловероятно. Мы же обе прочитали запись в личном дневнике Босы о том, что пиратка подарила Лагганвору глаз и желает получить его обратно. Я никогда не слышала про глаз, который мог бы летать сам по себе, но казалось маловероятным, что эти два глаза не связаны между собой.
Мой гнев нарастал, ладони стали скользкими от пота. «Сейчас же скажи ей все, – подумала я, – и покончи с этим». Ложь, увертки – пусть они вскроются и пусть Прозор станет нашим арбитром. Но более проницательная часть моего разума приказала гневу утихнуть, и, к моему удовлетворению, он подчинился.
Я хотела посмотреть, как ее план будет подстраиваться под случившееся.
Фура отошла к вращающейся двери. Опустилась на колени, ткнула пальцем в липкое пятно на белой плитке.
– Тот, кто наступил в лужу, давно ушел. Мы можем предположить, что это он сбросил ползуна с лестницы, если все произошло так, как вы говорите. – И добавила тверже: – Я никого не видела. Я пересекла улицу между двумя трамваями и направилась прямо сюда. Я смотрела, куда ступаю, а не следила за тем, кто входит и выходит из этого вшивого отеля.
– Верю, – сказала я. – Ты же ничего от меня не скрываешь, да?
Фура посмотрела на меня, но ответ, который она, возможно, обдумывала, ей не позволило озвучить вращение двери. Мы все оглянулись – несомненно, у каждого возникло множество гипотез насчет личности входящего. Хотя я сомневаюсь, что кто-то из нас мог вообразить, что дверь извергнет двух ползунов.
Каждый вышел из отдельного отсека, сутулясь и шаркая конечностями, пряча под капюшоном загадочную физиономию.
– Пребывайте неподвижно, – послышался голос ползуна, похожий на трение палочек друг о друга.
– Мы этого не делали, – сказала я.
– Пребывайте неподвижно. Не пытайтесь уклониться.
Что-то металлическое блеснуло, вынырнув из капюшона первого ползуна, сжатое когтем, похожим на птичий. Второй достал аналогичный предмет. Даже не узнавая форму оружия, можно понять, что видишь перед собой оружие, и поэтому я медленно, без всякой угрозы, подняла руки.
– Почему вы убили мистера Каттла?
– Мы его не убивали. – Нервная дрожь в голосе сорвала мою попытку говорить твердо. – Он зачем-то пришел сюда – вероятно, по поручению мистера Глиммери. Я пыталась с ним поговорить.
– Вы причастны к преступлению против нашего рода. Будут очень серьезные последствия.
– Она этого не делала, – сказала Прозор, вздохнув. – Посмотрите, какую грязь развел здесь тот, кто наступил на вашего друга. Он явился сюда, перекинул Каттла через перила и быстренько удрал. Можете проверить наши ботинки – увидите, что узоры на подошвах не совпадают.
– Человек за стойкой – без сознания, – прибавила я. – Может, он что-то видел перед тем, как его вырубили.
– Отойдите от мистера Каттла.
– С радостью, – чуть слышно прошептала Фура.
Мы отошли к стене с креслами и растениями в горшках. Пришельцы встали с двух сторон от своего мертвого товарища.
– Здесь был кто-то еще, – сказал второй ползун, склонившись над останками Каттла; он старался не касаться краем плаща твердых обломков и темно-зеленой жижи. – Вполне вероятно, что виновное лицо принадлежит к третьей стороне.
– Но с этих разумников не снимается подозрение.
– Да, не снимается. Однако тот, который без сознания, может оказаться важным свидетелем.
До этого момента они говорили на нашем языке, словно по какой-то непонятной причине оказывали нам любезность, но теперь перешли на стремительный обмен шуршащими и щелкающими звуками, вроде тех, что издает разгорающийся костер. Бесполезно было гадать, кто говорит, а кто слушает, – будь они обезьянами, это был бы как раз тот случай, когда собеседники грубо перебивают друг друга, – но их способность изъясняться отличалась от нашей в той же степени, в какой человеческая речь отличается от кряканья уток.
Потом случилось кое-что странное, и оно беспокоит меня даже сейчас. Ползуны принялись разбрасывать над телом мистера Каттла какие-то крупинки, похожие на соль, которые достали из-под своих мантий. Сперва это тронуло меня – я предположила, что мы стали свидетелями деликатного ритуала в честь усопшего. Может, так оно и было. Мне доводилось слышать, что птицы усыпают умерших сородичей цветами, и я уверена, что среди множества разумных видов существуют и более странные церемонии. Но мой скудный жизненный опыт не содержал ничего похожего.
Мистер Каттл задымился. Это началось в двух или трех местах, затем усилилось, и через десять-пятнадцать секунд дым пошел со всего трупа, даже из тех частей, на которые, я могла бы поклясться, не попали крупинки. Он поглотил мертвеца целиком, но не было ни запаха, ни звука, и дым не задерживался в вестибюле. Вместо этого как будто растворялся, едва поднявшись, и когда исчез совсем, от тела не осталось ничего, даже пепельного контура. Черные и белые плитки пола были точно такими же грязными, как раньше, и если на них оставались частицы мистера Каттла, сомневаюсь, что их удалось бы обнаружить с помощью нашей криминалистической науки или той, что существовала в предыдущие Заселения.
Первый ползун обратил тьму под своим капюшоном в мою сторону.
– Какое отношение вы имеете к мистеру Каттлу?
– Я… я… – После такого зрелища мне было трудно думать, не то что говорить. – Я познакомилась с ним только сегодня. Мы все с ним познакомились сегодня. Он был у мистера Глиммери, в золотом дворце над больницей.
Второй ползун спросил:
– Какое отношение вы имеете к мистеру Глиммери?
– Будь на то наша воля, не имели бы никакого, – прорычала Фура в ответ. – Мы причалили. Наша подруга заболела, ей потребовалось лечение в стационаре. Глиммери… Так, что за ерунда, почему вы допрашиваете? Сами-то что тут делаете, разумники?
– У нас чисто меркантильный интерес.
– Ваше прибытие не осталось незамеченным, – сказал другой. – Вы прибыли с Пустотной стороны, ваши документы сомнительны.
– Смею напомнить, что этот мир под юрисдикцией обезьян, – сказала я. – Наши документы были приняты властями. Если вам что-то не нравится, разбирайтесь с ними. Мы со смертью вашего друга никак не связаны.
– Кто мог оставить отпечаток на полу?
– Откуда нам знать? – спросила Фура, надвигаясь на ползуна и уперев руки в бока. – Мы только что приехали. Мы не просили, чтобы за нами присматривал Глиммери или чтобы нас втянули в то, что связывает вас с ним.
– У нас общие интересы. Но есть и разногласия.
– Мистер Каттл выглядел так, словно Глиммери загнал его в угол, – сказала Прозор.
Пришельцы медленно повернулись, напомнив мне деревянные фигурки, что выходят из механических часов в назначенное время. Снова закрутилась дверь, в вестибюль вошли двое людей Снида, каждый с пистолетом. Один подошел к обмякшему клерку, поднял его голову и позволил ей с глухим стуком упасть обратно на газету. Клерк застонал, а затем резко пришел в себя, судорожно выбросил руку в сторону и задел мерцательник, который, свалившись на пол, очень эффектно разлетелся вдребезги. Другой вновь прибывший обратился к нам, обезьянам и ползунам:
– Мистер Скрэббл и мистер Фиддл. Сколько раз нужно повторить, что у вас нет разрешения шнырять везде, где вам заблагорассудится? Уже пора бы сообразить, что к чему. Убирайтесь и оставьте этих добрых людей в покое. Они личные гости мистера Глиммери, разве вы не знаете?
– Мистер Каттл больше не одушевлен. Его телесная часть лежала на полу, упав сверху. Мистер Каттл не мог упасть случайно. Имеется виновная сторона.
– Во-первых, он не должен был находиться здесь без разрешения мистера Глиммери. Вы же знаете наши порядки. Мистер Глиммери очень рад, что вы по всему Колесу вынюхиваете, как идут дела, но это должно происходить на его условиях. Беда с вами, чертями, в том, что дай вам палец, так всю руку норовите откусить. – Он грозно махнул пистолетом. – А теперь проваливайте!
– Что вам от нас нужно? – спросила я, когда ползуны решили не перечить человеком Снида и удалились.
– Мистер Глиммери желает увидеться с вами. Он попытался позвонить, но из вестибюля никто не ответил, и он решил послать нас сюда на всякий случай.
– Вы прибыли очень быстро, – сказала я.
– Да уж. Все ради вашего благополучия. А теперь вы пойдете с нами? Трамвай мистера Глиммери ждет снаружи.

* * *

Когда мы добрались до дворца с золотыми стенами, его хозяин принимал молочную ванну. После нашей аудиенции прошли считаные часы, и я задалась вопросом, насколько велика его потребность в этой успокаивающей процедуре и как сильно, должно быть, смутило Фуру представшее перед ней ее собственное будущее – как будто гадалка разложила для нее карты и те предсказали исключительно дурные вести.
Доктор Эддралдер тоже был там. Он неуклюже опустился на колени у края ванны, чтобы взять пробу кожу с протянутой руки мистера Глиммери. Рядом с Эддралдером лежал раскрытый черный медицинский чемоданчик, на золотых плитках вокруг него уже были разложены приборы и зелья. Он был все в том же длинном хирургическом халате, и один из санитаров держал его зонтик.
– Вы уже достаточно поработали, доктор, – сказал мистер Глиммери, убирая руку. – Уверен, наши гости с нетерпением ждут новостей о своей коллеге.
Эддралдер уложил инструменты в черную сумку, затем поднялся с колен, сделав это одним плавным движением, как смазанный механизм. Он взял сумку и потянулся за зонтиком, который ему подали горизонтально и двумя руками, словно это был какой-то древний, почитаемый меч, а затем кивнул Фуре, Прозор и мне.
– Я уже говорил с Лиззил Тэйн, но, как я понял, ей не удалось связаться ни с кем из вас с помощью ее трещального прибора. – Он имел в виду Сурт, и после секундного замешательства мы все кивнули, как будто это имя было нам прекрасно знакомо. – Мне удалось раздобыть робота и прооперировать Гребен. Все прошло довольно хорошо, и я надеюсь, что очаг инфекции был очищен довольно эффективно.
– Довольно? – переспросила Фура.
– Прошу учесть состояние нашего оборудования и тот факт, что некоторые из необходимых лекарств дефицитны.
– Доктор редко бывает доволен, – произнес мистер Глиммери своим текучим голосом, прежде чем погрузить голову в молоко.
– Я сделал все, что в наших силах, – сказал Эддралдер. – Все определится в ближайшие два дня. За раной будут следить, и при благополучном исходе Гребен не лишится конечности. Но я подчеркиваю: никаких гарантий.
– Уверена, что вы сделали все возможное, – сказала я, глядя на своих коллег в поисках подтверждения. – Могу я кое о чем спросить, доктор?
Мистер Глиммери все еще пребывал под молоком.
– Несомненно.
– Этот другой пациент, девушка… Меррикс, да?
Я заметила, как что-то напряглось в его лице.
– А почему она вас заинтересовала, Траген?
– Просто хочется узнать, не померещилось ли мне… сходство. Я имею в виду сходство с вами. Мистер Глиммери сказал, что у нее неврологическое заболевание, болезнь, которая реагирует на такой же режим лечения, как и применяемый к светлячку…
Мистер Глиммери вынырнул на поверхность. Молоко каскадом стекало с его макушки, когда она появилось в поле зрения. Он поднимался медленно, с закрытыми глазами и бесстрастным выражением лица.
– Ничего общего, – сказал Эддралдер таким тоном, что стало ясно: тема закрыта.
– Общего с чем? – спросил Снид, пройдя между двумя золотыми ширмами.
– Ни с чем, мистер Снид, – ответил Эддралдер. – Мы обсуждали погоду.
Снид с важным видом подошел к нам – все то же коричневое пальто, воротник поднят, только нос и глаза видны над краем. Он ущипнул себя за ноздри и вытер пальцы о рукав.
– Хорошо, что вы приняли приглашение мистера Глиммери, капитан Маранс. Я слышал, в отеле произошло нечто ужасное.
– Что-то прилипло к вашей туфле, мистер Снид? – спросила Фура.
Снид нахмурился, поднял правую ногу и стал отковыривать клейкую зеленую массу от подошвы.
– Спасибо, что подсказали, капитан. Должно быть, я наступил на какую-то гадость по дороге сюда.
Мистер Глиммери вышел из ванны, и двое слуг поднесли ему золотую мантию.
– Проводите наших гостей в приватную зону, мистер Снид. Я не заставлю себя ждать. Доктор Эддралдер, вы мне очень помогли. Можете вернуться в больницу.
Эддралдер повернулся к нам, раскрывая зонтик для прогулки по мостику, соединявшему дворец и больницу.
– Постараюсь держать вас в курсе насчет вашей подруги. Передать что-нибудь Лиззил?
– Передайте, что мы скоро придем, – ответила Фура.
– Надеюсь, так и будет, – сказал Эддралдер и устремил на меня взгляд, который я сочла предупреждением, сделанным от чистого сердца. Скорее мольбой, чем угрозой.
В обществе Глиммери нам небезопасно. Я чувствовала это с того момента, когда мы с ним встретились, но до сих пор не вполне понимала роль Эддралдера в происходящем. Теперь кое-что прояснилось. Меррикс – его дочь, а сам он находится под принудительным контролем. Эддралдер не признал сходство, но ее бледные глаза и костлявая фигура убеждают меня в том, что он солгал.
Нас отвели в то самое отгороженное ширмами пространство, где давеча познакомили с ныне покойным мистером Каттлом. Теперь не было ни вина, ни сложного стеклянного прибора, который удовлетворял потребности ползуна. Остался только большой чайник и несколько чашек.
– Садитесь, – сказал Снид. – Есть новости, разумники, и я уверен, что они придутся вам по душе.
– Что за новости? – спросила Фура.
Снид налил чай, прежде чем ответить.
– Они касаются тучи, что нависла над вами, – подозрений, на которые мы намекали.
– Что-то не припоминаю таких намеков, – буркнула я.
– Ну, сердиться не стоит, потому что туча скоро рассеется. Помните корабль, который протрещал нам о том, что нуждается в помощи?
– И что с того?
– Вы все будете опорожнены от подозрений, про которые я только что упомянул. Реабилитацированы. Причем в самое ближайшее время.
Мистер Глиммери присоединился к нам. Сейчас на нем было только золотое одеяние со свободно стянутым поясом на груди, и от него все еще исходил тонкий запах молока, приправленного редкими специями.
– Вижу, мистер Снид начал разговор о деле, которое, по моему мнению, заслуживает вашего внимания. Мы возобновили контакт с поврежденным судном, о котором я упоминал, – с тем, что действовало в соответствии с каперской грамотой, недавно выданной охотникам за головами. Не сомневаюсь, вы в курсе, о чем речь.
– Вполне, – ответила Прозор.
– Давайте убедимся, что наши сведения совпадают. – Мистер Глиммери отхлебнул чаю, осторожно держа чашку большим и указательным пальцем. – Несколько месяцев назад консорциум банковских и судоходных концернов, разбросанных по многим мирам, договорился как-то разобраться с Босой Сеннен. Да, у вас может быть свое собственное мнение относительно того, принадлежит это имя какому-то реально существующему лицу или служит собирательным обозначением всех мерзавцев, которые курсируют по высоким процессиям и низким сводам Ближней Пустоши, промышляя отнятием чужой добычи и бессовестным грабежом честных судов. У меня у самого нет определенного взгляда на этот вопрос. Но я точно знаю, что судоходство несет убытки, и это нельзя объяснить ничем иным, кроме преступной деятельности.
– Преступная деятельность – это ужасно, – заявила Фура.
– Совершенно верно, капитан Маранс. Рад, что мы сошлись во мнении.
– Дело в том, – вмешался Снид, – что им это надоело.
– В конце девяносто девятого мы понесли огромные потери, – продолжил мистер Глиммери. – Ракамор, Труско и другие. Честные капитаны, честные экипажи погибли, как мы предполагаем, в результате насильственных действий. Картели и каперские флоты потеряли терпение, и кто может их винить? И вот теперь у них появился стимул нанести ответный удар. Все начиналось скромно: была объявлена награда, избранным каперам предложили принять участие в охоте, в пределах оговоренных сроков и допустимых мер. Им выдали хорошее снаряжение и компенсировали потерю обычного заработка на период прочесывания излюбленных охотничьих угодий прославленной пиратки. Среди этих капитанов Рестрал и Шемейн. Старые соперники превратились в друзей, взяв под свое начало быстроходные солнечные парусники «Белая вдова» и «Лихорадка». Корабли отбыли из Костеранта и в последнее время курсировали в десяти миллионах лиг от нашего нынешнего местоположения. Однако «Лихорадку» недавно постигло несчастье – она подверглась неспровоцированному нападению. Это был не просто калечащий залп, разрешенный правилами гражданских столкновений, это были снаряды, пробивающие корпус, – и, судя по переданным сообщениям, они нанесли роковой урон. Выжило лишь несколько тяжелораненых. Шемейн погиб. «Белая вдова» находилась совсем рядом, а потому сумела оказать экстренную помощь, но она и сама пострадала от той же атаки: были повреждены такелаж и механизм управления парусами, а Рестрал серьезно травмирован.
– И вы упомянули об этом… в связи с чем? – спросила я.
– Видите ли, во всем этом просматривается характерный почерк Босы, – объяснил мистер Глиммери. – Что весьма прискорбно для любых непричастных кораблей, которые просто случайно работали в той же части космоса, где и вы. Вы ничего не видели и не слышали, и кто бы усомнился в таком утверждении? Но все же вы должны понять причину, по которой могут возникнуть некоторые… назовем это разумными подозрениями, хорошо? Я, насладившись вашим обществом, вполне утвердился в своем мнении о вашей невиновности. Однако не каждому выпадет такая роскошь, как личная беседа с вами, и надо сделать скидку тем, кому повезло меньше. Мистер Снид наверняка уже упомянул, что скоро у вас появятся средства для того, чтобы очистить ваши имена. Продолжайте, мистер Снид.
– Ребятам Рестрала здорово вломили, – сказал Снид. – Их корабль в конце концов сюда приковыляет, но недостаточно быстро, чтобы помочь раненым. Совсем как вам, с вашей бедной приятельницей, им нужно воспользоваться нашей прекрасной больницей, причем с этим нельзя медлить.
– Тогда, похоже, у них проблема, – сказала Фура.
– Но эту проблему, – мистер Глиммери поднял палец, – мы способны частично решить. Они поместили самых тяжелых в ракетный катер и выслали вперед. Это будет стоить им всего запаса топлива, и катер промчится мимо нас, если один из наших собственных его не перехватит. Но это мы устроим без труда. Надеемся, что рандеву состоится через тридцать часов, и очень скоро после этого группа Рестрала – раненые и те, кому поручено о них заботиться, – будет здесь.
Фура медленно кивнула:
– Очень рада за них.
– Как и все мы, капитан Маранс. Но для вас это особенно радостная новость, не так ли? Столько нюансов теряется из-за трещальника. Когда прибудет катер, мы наконец получим связный отчет о том, что случилось с этими двумя кораблями. Я нисколько не сомневаюсь, что команда капитана Рестрала, поговорив с вами и выяснив местонахождение и курс вашего корабля на тот момент, о котором идет речь… и, возможно, удовлетворившись визуальным осмотром «Серой дамы»… охотно избавит вас от любых возможных упреков.
– Вам же это понравится, да? – спросил Снид.
– Я не знала, что мне придется доказывать невиновность, – проворчала Фура.
– Это не так, капитан, и никто не станет разбрасываться необоснованными обвинениями. – Мистер Глиммери заново наполнил свою чашку. – Но молва есть молва, и устойчивые слухи могут нанести ущерб честной торговле. Рестрал – авторитетный капитан, и как только он подтвердит законность ваших полномочий, статус вашего корабля и команды, вы получите молчаливое благословение от всех картелей, что стоят за этим предприятием. К вам потекут кредиты. Банки и порты окажут любое содействие, уверенные в том, что вы владеете парусником с безупречной репутацией.
Фура задумалась, глотнула чаю и сказала:
– Звучит очень разумно, мистер Глиммери. Мне нечего скрывать, так что нет причин для беспокойства. И я бы даже предложила практическую помощь в этом деле с группой капитана Рестрала, но наши запасы топлива также истощились.
– Очень великодушно с вашей стороны даже подумать об этом, – сказал Глиммери. – Но будьте уверены, что все под контролем. А теперь, если оставить в стороне неприятный инцидент с мистером Каттлом – который, я надеюсь, вы забудете, – все ли вам здесь по нраву? Доктор доверительно сообщил мне, что хотел бы понаблюдать за вашей коллегой в течение нескольких дней, но если я правильно понял его настроение, Эддралдер вполне доволен результатом операции.
– Хорошая новость, – кивнула Фура. – У вас с Эддралдером были долгие рабочие отношения, раз вы его так хорошо знаете?
– Будет справедливо сказать, что время сблизило нас. Что касается меня, то я нахожу его услуги неоценимыми.
– Похоже, он очень много знает о светлячке.
– Да, этот недуг – предмет его самого пристального интереса. Вы обсудили с доктором ваш случай?
– Нет, эту тему не затрагивали.
– Время еще есть. Полагаю, вы заразились не больше года назад? При надлежащей терапии… с курсом агрессивных препаратов, вымывающих паразита из организма… – Мистер Глиммери замолчал, и на его лице отразилось странное недовольство, словно от внезапной зубной боли. – Вам отведен куда больший срок, чем мне. Мы не могли бы… перейти…
– Я принесу, – сказал Снид. – Вам нужно лекарство? У нас есть свежие дозы.
– Нет… не нужно. Но принесите палку.
Снид встал, сунул нос за перегородку и позвал слугу.
– Я хотел сказать… – проговорил мистер Глиммери, и мощные плечи задвигались под золотом одеяния, – что мы могли бы перейти в более… удобное…
– Это вы послали глаз? – спросила я.
Сниду вручили лакированную шкатулку, которую он водрузил на стол перед боссом, открыв крышку, но не успев вынуть обмотанную бечевкой палку.
– Глаз, Траген?
– Сразу после того, как мистер Каттл упал, я увидела глаз, который на меня смотрел. Потом он умчался прочь, и мне интересно, кто бы мог послать эту штуку.
– Да, это я его послал, – сказал мистер Глиммери, скрежетнув зубами от мгновенного спазма. – Дистанционное охранное устройство. Не думайте больше об этом. Я просто хотел убедиться, что мои… гости…
Он дернулся, напрягся в кресле и выгнул спину, мышцы и сухожилия на шее заизвивались, как скопище червей, и когда собственные глаза закатились к потолку, он потянулся за палкой и сжал ее так крепко, словно готовился к эстафете. На этот раз он не сунул штуковину в рот, а просто держал в руке – и это, похоже, прибавило ему достаточно сил, чтобы выдержать натиск хвори. Он постепенно расслабился, облегченно выдохнул и вернул палку в ларец.
– Легкий припадок, – сказал он с полуулыбкой. – Не идет ни в какое сравнение с тем, которым я смутил вас раньше.
– Даже не понадобилась инъекция? – спросила я, подумав о Меррикс, на которой он проверял дозировку.
– Лечение бывает хуже болезни, Траген. Если я чувствую, что мне хватит сил обойтись без препарата, то терплю. Его эффективность со временем уменьшается, а это значит, что мне необходимо закалиться к тому дню, когда он совсем не сработает. А теперь примите мои извинения за столь позднюю аудиенцию. Вы, должно быть, очень утомлены, особенно после встречи с мистером Каттлом, но мне очень хотелось, чтобы вас известили о прибытии катера с «Белой вдовы» Рестрала.
– Соболезную по поводу вашего друга, – сказала я.
– Мистера Каттла? Да, у нас было несколько поучительных бесед, но когда речь идет о ползунах, нельзя говорить о дружбе. Они полезны для нас, мы полезны для них, и иногда по этой причине возникает близость, которую можно ошибочно принять за теплые приятельские отношения. Но нет, это была не дружба. Между нашими видами пропасть шириной с Пустошь – шире, чем пространство между Старым Солнцем и любой из неподвижных звезд. Нам не познать этих инопланетян, да и им не суждено по-настоящему познать нас. – Он помолчал, изучая все еще дрожащие руки, и на лице отразились нежные воспоминания, как при мысли об умершем домашнем любимце или каком-нибудь приятном, но мимолетном знакомстве. – Всегда найдутся другие ползуны, Траген, а нам приходится беречь скорбь для тех, кто ее заслуживает.

Глава 16

Пришлось настоять на том, чтобы нас не отвезли сразу в гостиницу и мы смогли навестить Сурт, которая все еще несла вахту в больнице доктора Эддралдера. Или, по крайней мере, пыталась это делать. Она сидела в кресле возле стойки администратора, обессиленно свесив руки. Прозор ее толкнула – легонько, чтобы разбудить.
– Выглядишь усталой, подруга. Хватит, ты здесь свое отработала.
– Который час? – спросила Сурт, пальцами раздвигая слипшиеся веки.
– Три часа утра, и у нас была весьма насыщенная ночь. Сперва нас отвели наверх, чтобы познакомить с Глиммери, а потом, уже в отеле, мы встретились с ползуном, который в итоге умер. Теперь Глиммери говорит, что сюда направляется команда выживших.
– Каких еще выживших? – спросила Сурт, а потом до нее дошло. – А-а, понятно. Это не к добру, да?
– Не особенно, – подтвердила я.
– Сдается мне, разумник наверху пытается вызнать, кто мы такие, – сказала Прозор, оглядевшись по сторонам, чтобы убедиться, что никто нас не подслушивает. – Он догадывается, но не уверен. Вот почему упомянул о приближающемся катере, когда в этом не было необходимости. Вот для чего притащил нас к своей ванне – просто чтобы сообщить то, о чем мы бы все равно узнали через тридцать часов.
– Чего он добивается? – спросила я.
– Надеется нас напугать, детка, – сказала Прозор. – Гремит цепями, чтобы мы сделали что-нибудь опрометчивое – например, попытались удрать, пока еще можно. И тогда он убедится.
– Если он думает, что мы… – Я понизила голос. – Если он думает, что мы имеем какое-то отношение к Босе Сеннен, почему не арестует нас прямо сейчас?
– Потому что не знает, сколько наших осталось на корабле. Корабль – главный приз, и Глиммери не хочет, чтобы он ускользнул из рук. А это легко может случиться, если заковать нас в кандалы. Он даже не может знать наверняка, есть ли среди нас Боса. Вот и делает хитрые ходы. Новость про катер – часть гамбита, так что теперь Глиммери не спустит с нас глаз.
Я кивнула:
– В буквальном смысле не спустит. Я про тот глаз, который он послал в отель.
– Это не он послал, – твердо заявила Прозор.
– Он признался! – воскликнула Фура.
– Вот именно, что признался. Я за ним внимательно наблюдала – он толком не понял, о чем сказала Адрана. Похоже, он из тех разумников, которым невыносима мысль, что ситуация выходит из-под контроля. Вот и подтвердил, что это глаз.
– Но чей же… – начала Фура.
– Значит, у кого-то еще был глаз, – встряла я.
Подошел доктор Эддралдер. Он выглядел очень усталым, лицо еще сильнее вытянулось, а тени под глазами цвета бледной гальки сделались лиловыми, как синяки.
– Тебе надо отдохнуть, Лиззил, – обратился он к Сурт. – Ты очень заботлива, но сейчас больше ничего не можешь сделать для своей подруги. Страмбли надо отдохнуть, а еще ей понадобится немалая порция везения.
– Ее зовут Гребен, – сказала я.
– Да… мне сообщили. Но после операции она пришла в сознание, правда, ненадолго и не полностью. Она была сбита с толку и расстроена, и я попытался успокоить ее, заверив, что она в надежных руках и ее друзья находятся поблизости. Я бы позвал тебя, Лиззил, но ты нуждалась в отдыхе не меньше подруги. – Он помолчал, стряхивая воду с зонтика, который, казалось, прогибался вдоль спиц сильнее, чем прежде, словно разделял усталость владельца. – Короче говоря, она отрицала, что ее зовут Гребен, и назвалась именем Страмбли. Она назвала и другие незнакомые мне имена: Сурт, Прозор и так далее. Я… не стал ее переубеждать. Считаю, в подобных случаях пациенту становится лучше, если подыграть его фантазиям. Это же фантазия, да?
– Я угадала насчет вашей дочери? – спросила я.
В прошлый раз он возражал, но теперь его заминка послужила утвердительным ответом.
– Никто из нас не выбирает путь, которым мы идем по жизни, Траген. Или… Адрана? – Затем он обратился к моей сестре: – Вы, стало быть, Арафура. Она была очень конкретна. Сказала, что вы навлекли на них беду, но она любит вас за это. А когда я спросил о капитане Маранс, она смутилась и встревожилась.
– Так и знала, что имена не приживутся, – сказала Прозор, и это не было роковой ошибкой, ведь мы уже не сомневались, что доктор Эддралдер нас раскусил.
– Этот разговор останется между нами, – пообещал Эддралдер. – Я не знаю, кто вы и почему путешествуете под вымышленными именами. Но догадываюсь. Либо вы тот самый экипаж, который ищут, либо считаете, что вас могут за него принять. Так или иначе, вы вынуждены дистанцироваться от своей истинной сущности. Это меня не касается.
– Очень рада слышать, – сказала Фура.
– Однако вам следует знать о риске, капитан… Мы продолжим притворяться?
– Думаю, да, – сказала она.
– Ну ладно, капитан Маранс. Я забочусь о Страмбли… о Гребен, как могу, но у меня нет возможности находиться в больнице неотлучно. В мое отсутствие персоналу придется отвечать на ее вопросы. Если она снова начнет бредить, некому будет отвлечь ухаживающего за ней сотрудника. Я не гарантирую, что ее настоящее имя не дойдет до мистера Глиммери. У него имеются кое-какие подозрения, но пока слишком зыбкие. Все может измениться, когда прибудет катер, и точно изменится, если он прислушается к Гребен. Ваше положение становится крайне шатким. Хотите совет?
– Окажите любезность, – сказала Фура.
– Улетайте, пока есть возможность. Бросайте Гребен. Вы сделали для нее все, что могли, доставив сюда. Иначе лихорадка убила бы ее в течение суток, если не раньше.
– Вы можете поручиться за ее безопасность? – спросила я.
Резкость его ответа меня удивила.
– К сожалению, не могу. Наверняка вы уже поняли: здесь никто не в безопасности. Но она будет в гораздо большей опасности, если вас схватят и допросят или – это будет еще хуже – если Дело-Дрянь захочет немедленно получить свою долю вознаграждения. Нужно ли приводить примеры его жестокости? Возможно, вы слышали его шутку о том, как он заразился светлячком. Так вот, это не шутка. Он убил и съел своего врага и при этом заполучил паразита.
– Мы не улетим, – сказала Фура после некоторых размышлений. Она была потрясена, как и все мы, и хотя никто из нас не считал мистера Глиммери эталоном совершенства, мы были не в силах принять то, как нагло он себя повел. – Не улетим, пока она не будет готова к транспортировке.
– Вы сильно рискуете.
– Будет столь же плохо, если мы сбежим сейчас. Этого-то он и ждет. Я не доставлю ему такого удовольствия.
– Что ж… я восхищен вашей стойкостью и преданностью раненой подруге.
Я натянуто улыбнулась. Как ни хотелось поаплодировать этим словам, я знала, что у Фуры имелись скрытые причины не стремиться к раннему отъезду. И тем не менее, поскольку все еще хотелось видеть в сестре нечто доброе, я предпочла поверить, что вопрос спасения Страмбли не полностью отсутствовал в ее мыслях.
– Вы его лечащий врач, – тихо сказала я. – Делаете ему уколы и все такое. Если он действительно такое чудовище, почему не найдете способ покончить с ним?
– Потому что я его врач, – ответил Эддралдер все тем же мягким тоном. – И даже если бы я мог поднять на него руку, убедив себя, что эта измена оправдана высшим благом… есть еще один фактор.
– Что бы вы с ним ни сделали, – проговорила я, догадавшись, – то же самое случится и с Меррикс.

* * *

Было около четырех утра, когда мы вернулись в отель, и я хотела спать, как никогда в жизни. Всевозможные сомнения и тревоги должны были держать меня в тонусе, мне следовало поддерживать Фуру в одном и противиться ей в другом, но накопившаяся за многие дни усталость одержала верх, и я провалилась в глубокое забытье примерно через секунду после того, как моя голова коснулась подушки.
Я была одна. Прозор сменила на дежурстве Сурт, которая теперь отдыхала в комнате Фуры. Как раз перед тем, как мы пожелали друг другу спокойной ночи, Фура согласилась протрещать Паладину о катере, а также пообещала разбудить меня, если будут новости. Я сказала, что не хочу проспать больше четырех часов.
Прошло почти шесть, прежде чем она наконец постучала в мою дверь, и еще тридцать минут я потратила на умывание и одевание. Моя подвернутая ступня все еще ныла, и лодыжка отекла, что мне слегка мешало. Я с некоторой опаской открыла жалюзи, ожидая какого-нибудь неприятного сюрприза, напоминающего о нашем нынешнем положении, но мир за окном чудесным образом не изменился. Значит, и наши дела хуже не стали.
В Порту Бесконечном было уже позднее утро – можно сказать, почти день или его местное унылое подобие. То ли зажглась еще одна или две небесные панели, то ли усилилась их яркость, но в результате освещение было чуть менее мрачным, чем прошлой ночью. Дождь тоже пошел на убыль. Некоторые участки неба еще испускали пар, но потоки воды поумерили силу. Однако дороги внизу оставались мокрыми, а лужи, дренажные канавы и резервуары – переполненными; казалось, осколки какого-то светоотражающего материала разбросаны по улицам и переулкам. Угловатые серые здания выделялись чуть более отчетливо, чем накануне ночью, и мне открылась большая часть городской геометрии. Было еще достаточно темно, чтобы выключить уличные фонари, и в нескольких окнах горел свет, но теперь, при улучшенном освещении, я внезапно поняла, что Колесо Стриззарди – не такая уж дыра. Вполне терпимое местечко, даже приятное, если учесть его недавние беды. Я подумала о пристрастии мистера Глиммери к золоту, о его роскошном окружении и многочисленных высокомерных слугах, а потом вспомнила, что сказал доктор про светлячка и про то, как Глиммери им заразился. Я обнаружила, что способна испытывать новый оттенок отвращения. Мне не требовались ни биография, ни подборка газетных вырезок, чтобы представить себе карьеру Глиммери. Сильный, опасный человек, который поднялся от преступной деятельности к эффективному управлению целым миром с помощью террора и шантажа. Несомненно, он был на пути к власти, когда разразился последний банковский кризис, но этот спад – тот самый, который лишил Прозор ее сбережений, – лишь ускорил его восхождение. Я была уверена, что Снид убил мистера Каттла, а поскольку Снид действовал по указанию Глиммери, это доказывало, что наш хозяин способен без труда прибегнуть к убийству. Я желала ему гибели, но еще больше желала, чтобы мы нашли способ вырваться из его пут.
Мелькнула мысль: было бы гораздо проще, если бы Страмбли умерла. Намного… чище. Я вздрогнула, узнав образ мыслей Босы, напоминание о ее постоянном присутствии. Гнев – это одно; теперь я по-другому рассуждала. Это она и пыталась сотворить в комнате доброты: более холодную и жестокую версию меня. Я тут же раздавила это желание, как насекомое. Но сокрушить мысль – не то же самое, что уничтожить ее источник; я ведь, как ни крути, уже успела осознать, о чем подумала.
– Главное, – говорила Фура, пока мы спускались в лифте, – вести себя в точности как вчера. Заниматься покупками и так далее. Пусть Глиммери следит за нами через своих шпионов. Он не получит никаких намеков на то, что мы обеспокоены.
– Катер будет здесь меньше чем через сутки. Ты все еще намерена быть тут завтра утром?
– Бегство нас выдаст, так что к нему прибегнем в последнюю очередь.
– По-твоему, нам позволят отсюда уйти? – спросила Сурт.
– Даже Глиммери не может задержать нас без последствий. На мирах есть поговорка: навредил одной честной команде – испортил отношения со всеми.
– Вот только мы не совсем честная команда, – сочла я себя обязанной указать на этот факт. – Ты говорила с Паладином?
– Да, и с Тиндуфом тоже. Никаких происшествий. Паладин определил местоположение катера с помощью подметалы, рассказ Глиммери подтверждается. Катер движется очень быстро, и в нескольких сотнях тысяч лиг у него за кормой находится солнечный парусник – должно быть, это и есть «Белая вдова». Паладин говорит, контуры на экране подметалы очень похожи на контуры корабля-призрака, что преследовал нас от самого Грохотуна. – Она посмотрела на Сурт и мягко добавила: – Прошло столько времени, и тем не менее я хочу извиниться. Мне следовало прислушаться к твоему сообщению о парусной вспышке.
– Откуда же тебе было знать, в какую занозу это превратится? – проговорила Сурт, почесывая затылок.
– Мне пришлось соблюдать осторожность в разговоре с Паладином, – продолжила Фура. – Трещальную передачу можно перехватить, так что я выбирала самые невинные выражения. Надеюсь, он понял, что нам могут понадобиться паруса и ионные двигатели в самый кратчайший срок.
– Не стоило так осторожничать, – сказала я. – Ни один здравомыслящий капитан не захочет провести в обществе мистера Глиммери даже час сверх необходимого.
Когда мы вышли из лифта в вестибюле, я не удивилась, увидев за стойкой другого клерка. Теперь работала дневная смена, да к тому же наш плосколицый приятель выглядел сонным и нездоровым, когда мы вернулись в предрассветные часы. Мы попытались выяснить, как он потерял сознание, но клерк знай себе твердил, что не помнит обстоятельств, приведших к падению мистера Каттла. Невзирая на весь мой скептицизм и недоверчивость, я ему поверила. Прозор сказала мне, что некоторые виды нейронного оружия стирают у жертвы память о недавних событиях.
– Я знаю, что тебе велено докладывать Глиммери, – сказала Фура новому клерку, облокотившись на стол. – Но это не помешает докладывать и мне. Каттл почему-то решил, что мы можем представлять для него интерес, и я сильно удивлюсь, если больше никто не станет тут вынюхивать. Я хочу знать, кто приходит и уходит. Ты мне сообщишь о любых расспросах, о любых странных типах. Если информация мне понравится, получишь пистоль – и не маломерный, будь уверен.
Дневной клерк был пухлым юнцом с вихром и нервно бегающими глазами. Я заподозрила, что он кое-что знает о неприятностях, случившихся ночью, и хочет иметь с ними как можно меньше общего.
– Я ничего не могу обещать, капитан Маранс. И я не всегда сижу за этим столом. Вы же знаете, что отель не работает сам по себе. Есть доставка белья, ночная кухня…
– Ты хочешь сказать, что умеешь отвернуться в нужный момент, – ответила Фура. – Не сомневаюсь, с точки зрения выживания это весьма разумно. Но я не люблю шпионов, особенно инопланетных. Если мистеры… как бишь их, Траген? Шкряббл и Дюддл, как-то так. Если любой ползун проявит к нам интерес, я хочу об этом узнать. – Для пущей убедительности она сунула парню десятимерный пистоль. – Это аванс за сотрудничество. Не вынуждай меня потребовать его назад.
Клерк быстро глянул налево и направо, а потом монета исчезла у него под жилетом.
– Если кто-то о вас спросит, что я должен сказать?
– Пусть запишутся на прием, – ответила Фура.

* * *

Нам было трудно сосредоточиться на таких обыденных вещах, как снабжение продовольствием, пресной водой, новыми сортами светового плюща, запасными снастями, корпусным материалом и тому подобным, но наши практические потребности не исчезли просто из-за того, что мы связались с Глиммери. В глубине души я желала настоять, чтобы мы отправились за покупками втроем – отчасти из соображений безопасности, а отчасти ради того, чтобы лишить Фуру возможности заняться темными делишками. Однако холодный расчет подсказывал, что отпустить Фуру одну не так уж и плохо. Если предположить, что состояние Страмбли улучшится, у нас есть шанс покинуть этот мир как можно скорее, что было бы, с моей точки зрения, мудро. Но Фура этому воспрепятствует, если не найдет Лагганвора или не убедится, что его тут больше нет. Заставив ее пойти за покупками, я смогу за ней следить. Но одновременно помешаю ее миссии, и это может причинить всем нам еще больший вред.
Поэтому после должного обдумывания я предложила план: возьму на себя поиск замены поврежденному черепу и обойду костяные магазины, а Фура и Сурт займутся другими делами, какие сочтут нужными. Возможно, сестра почувствовала, что за моим предложением стоит какой-то расчет, но, поскольку он был ей на руку, не стала препираться. Выпив кофе в баре внизу, я ушла одна.
По крайней мере, я сказала правду. Я намеревалась только посетить костяные лавки, что и сделала. Фура дала мне список мест, где уже побывала, с некоторыми замечаниями о проверенных черепах и их вероятной пригодности, но в пределах трамвайной остановки от отеля было еще с десяток заведений, и я решила начать заново. Переходя из одной лавки в другую – все они были пыльными, темными и в разной степени отталкивающими, потому что продавцам костей не требовалось гнаться за модой, – я невольно вспомнила Нейронный переулок; то, как завела Фуру в шатер мадам Гранити и притворилась, что это мой первый визит, хотя на самом деле меня уже проверили и констатировали, что я обладаю базовыми способностями симпатетика. Я полагала, что моя сестра наделена тем же талантом.
Так и вышло. Пусть изначально я привыкла к черепу быстрее, но Фура быстро наверстала упущенное. Мне пришлось признать, что, хотя мы наделены одним и тем же даром, ее врожденные способности сильнее моих, а чувствительность – выше. Впрочем, довольно скоро мы этого лишимся. Вероятно, деградация настигнет меня первой, поскольку я старше, хотя в таких делах ничего нельзя предвидеть. Лишь в одном я была уверена: дар покинет нас, как это происходит со всеми чтецами костей. В исключительных случаях он сохраняется в слабой форме до тридцатилетнего возраста. Но такие казусы редки, и куда вероятнее, что он исчезнет в двадцать с небольшим. Мне было восемнадцать, когда мы сбежали из дома; теперь столько же исполнилось Фуре, а до моего двадцатого дня рождения осталось всего полгода. Я не ощущала никакой потери остроты ощущений, но наш череп умирал, и отсутствие стабильного базового уровня очень затрудняло оценку моего собственного регресса.
Девушки и юноши были обычными клиентами торговцев костями, так что я удостаивалась лишь внимательных взглядов, входя в очередной магазин. Во мне видели многообещающую посетительницу, которая мечтала о новой карьере и желала проверить свои способности. Или опытную космоплавательницу в поисках нового черепа для своей команды. Так или иначе, моему присутствию никто не удивлялся, меня воспринимали всерьез. Я как могла скрывала свой мазарильский акцент.
У Колеса Стриззарди было одно преимущество перед нашим родным миром в том, что касалось черепов: они не работали вблизи от поглотителей. Они вообще вблизи от цивилизации не слишком хорошо действовали, но здесь ее было маловато – мир небольшой, постоянно отключается электричество, так что в оптимальных обстоятельствах можно осуществить передачу сигнала. Это означало, что есть шанс заполучить хороший череп, без существенных изъянов и следов ремонта, набитый мигальной материей, все еще бодро мигающей, – череп, который не слишком часто сверлили, не использовали для тренировки малоопытных симпатетиков, а изолировали должным образом и снабдили откалиброванными нейронными мостами. Только в нескольких магазинах можно было найти что-то подобное, но я намеренно посетила все и настояла на том, чтобы опробовать черепа. В большинстве случаев это требовало невозвращаемого первоначального взноса на случай повреждений. Кое-где за такую сумму можно было купить низкосортный череп с витрины, но я возмущалась лишь для вида и после краткого торга – чтобы не выглядеть чересчур нафаршированной деньгами – уступала.
Было странно оставаться наедине с этими костями и устанавливать на голове незнакомые нейронные мосты. Все казалось неправильным, в особенности из-за того, что я очень долго привыкала к черепу на «Мстительнице». Но я хорошо изучила свое ремесло, поэтому точно знала, как поймать сигнал даже при посредстве черепа, чьи атрибуты и причуды были совершенно незнакомы.
Даже жизнеспособный череп не всегда работает, а если и работает, может статься, никто ничего не передает, по крайней мере, в пределах зоны восприятия как самого черепа, так и чтеца. Поэтому всякий раз, устанавливая нейронный мост и подключаясь, я делала это без особой надежды на успех. Но все равно мне удалось проверить некоторые черепа и отвергнуть их, как неподходящие для наших нужд.
Но в третьем магазинчике, где мне позволили испытать товар, что-то прорвалось – и оказалось гораздо сильнее, чем я ожидала.

Это ты. 

Разум был мне известен. Это он однажды послал слова, выдавшие его прямой интерес к нам. «Рассекающая ночь». Стоило мне об этом подумать, как я допустила схожую оплошность: слова вырвались из моего разума в череп и унеслись прямиком к чтецу костей, который только что узнал меня и понял, что мы уже встречались.
Я бросила вслед собственной мысли поспешное уточнение:

Мы никогда ею не были. 

В безмолвном обмене репликами наступила пауза.

Вы претендуете на какое-то другое название? 
Мы ни в чем не виноваты. Вы преследовали нас от самой Пустоши. Мы видели, как вспыхнули ваши паруса, и попытались сбежать. Но вы все шли и шли, гнали нас в сторону Собрания, и в конце концов ранили одного из наших людей парус-сечью. 
И что же стало с пострадавшим? 

Я попыталась игнорировать этот вопрос, но образ Колеса Стриззарди промелькнул в моем разуме прежде, чем я сумела его подавить. Моя внутренняя дисциплина здесь была не такой строгой, как в комнате с костями на нашем корабле.

Да, мы так и предполагали, что вы добрались до порта. Не казни себя за ошибку. Обычные каналы разведки уже раскрыли вашу суть и местонахождение. Я лишь хотел выяснить, сошли ли вы с корабля. Вы уже давно храните костяное молчание, и мой капитан хотел бы узнать, чем занимается ваша команда. Но не узнает, потому что страдает от ужасных ран. Ты слышала про наших раненых? 

Я вспомнила отчаянную перебранку по трещальнику, которую мы подслушали после атаки. Вспомнила ужас и отчаяние людей, которые умирали или отчетливо видели приближение смерти. Вспомнила и осознание того, что это результат наших действий.

Это произошло случайно. Мы целились в то, что считали пустым участком космоса. Мы не знали, что существует второй корабль. Поверь, мы не собирались никому причинять вред. 
Вы не просто причинили вред. Ваша меткость, пробивная способность и скорострельность были выше всяческих похвал. Пушки с водяным охлаждением, утверждает наш оружейник, – именно такие, как на корабле, за которым мы охотимся по лицензии. 
Это не мы. Ты должен понять. Мы вас обстреляли, да, но с намерением порвать ваши снасти, прекратить погоню, и не более того. 
Назови твое имя. Если заявляешь о своей невиновности, зачем держать его в секрете? 
Тебе не нужно знать мое имя. Ведь мы оба – чтецы костей. Конфиденциальность – суть нашего ремесла. 
Я думаю, ты женщина. Может, ошибаюсь – скорее всего, ошибаюсь, – но это бы согласовалось с нашими разведданными. Двух сестер затянуло в ее паутину, и по крайней мере одна была наделена полезной способностью – умела читать кости. 
Я… не она. 
Адрана Несс, Арафура Несс – либо та, либо другая. 
Нет… 

Но я слишком многое себе позволила, и этот провал нельзя было исправить.

Думаю, ты Адрана. Хотелось бы как-нибудь с тобой встретиться. Было бы очень поучительно пообщаться с одним из умов, что стоят за этим поступком. Или ты отрицаешь вашу вину? 
Я же сказала, что случившееся – результат ошибки. 
У тебя есть свобода воли. Ты не обязана была выбирать такую судьбу. 
Судьба выбрала меня. И мы не те, за кого вы нас принимаете. Мы ее убили. Мы убили Босу Сеннен. 
Откровенное признание. По крайней мере, теперь уже нельзя отрицать вашу связь. 
Я и не отрицаю. Но клянусь, что мы не хотели вам навредить так, как это случилось. 
Видишь ли, Адрана Несс… Я почти верю тебе. Я читаю кости достаточно долго, чтобы изучить некоторые тонкости нашего необычного ремесла. И я думаю, что в какой-то мере научился чувствовать характер того, кто безмолвно произносит все эти слова. Ты, кажется, твердо убеждена в своей невиновности… и этого почти достаточно, чтобы я усомнился в нашей собственной позиции. Да, я тебе почти верю. 
Я скажу тебе всю правду, какую знаю. Мы использовали поглотитель, чтобы получить элемент неожиданности, и мы намеревались привести в негодность ваши внешние паруса. Знай мы о втором корабле, клянусь, мы бы так не поступили. 
Вот оно. Какое коварство. Ты действительно веришь в то, о чем говоришь. Вероятно, тебе солгали. Такое возможно? 
Нет. Я в точности знаю, что произошло. И я сожалею – искренне сожалею. Я теряла друзей в бою, и я знаю, как это больно. Ты должен мне поверить: мы никогда не желали сотворить такой ужас с другой командой. 
Даже в отместку за собственного раненого? 
Даже ради этого. Скажи, как тебя зовут. Я, можно сказать, назвала собственное имя. Окажи любезность, поделившись своим. 
Любезность, Адрана Несс? Разве кто-нибудь из вашей команды смеет на нее рассчитывать? Ладно, я назову тебе свое имя. Но только потому, что эта информация не имеет никакой ценности, ведь скрывать мне нечего, и думаю, будет неплохо, если мое имя окажется среди тех, что зазвучат в твоей голове, когда вас будут расстреливать или как-то иначе казнить. Я Часко, чтец костей на службе у капитана «Белой вдовы» Рестрала, и я надеюсь, что подыхать вы все будете так медленно, как заслуживаете. 

Его слова – его безмолвные слова – ранили меня в самое сердце. Пришлось бороться с собой, чтобы не отключиться от черепа в ту же секунду. Я сжалась в дрожащий комок, всей душой желая оказаться в другом месте и в другое время, но только не здесь. Зная, каково это – быть целью жгучей ненависти, заслуженной, но при этом полностью лишенной какого-либо намека на личное отношение.
Но я осталась подсоединенной к черепу.

Я сожалею, Часко. Хочешь верь, хочешь нет. Мы не желали вам зла. 

* * *

Даже после того, как я отключилась, казалось, голос все еще звучит у меня внутри, слова повторяются снова и снова, произносимые таким же бесчувственным тоном, как и вердикт, озвученный в любом зале суда.
Я знала, что должна думать о ценности черепа для нас, быть довольной его состоянием и тем, что он вполне нам по карману. Но я не могла заставить себя заняться чем-то столь прагматичным, как покупка черепа, тем более что наш старый все еще функционировал. Я чувствовала себя выпотрошенной, как будто от меня осталась лишь тонкая и хрупкая оболочка. Если бы я знала о случившемся только то, что знал Часко, сама бы себя презирала.
Такой самокритики я бы мало кому пожелала. Легко согласиться с тем, что тебя ненавидят, при условии, что ты уверен: другая сторона пришла к такому суждению на недостаточных основаниях, либо из-за какой-то беспочвенной обиды, либо из-за логической ошибки. Куда труднее – несравнимо труднее – беспристрастно проанализировать доказательства против себя и прийти к выводу, что да, ненависть небеспричинна.
Я вышла из магазинчика, сохранив ровно столько душевного равновесия, сколько потребовалось, чтобы внести добавочный залог – пусть придержат череп день или два, – а потом поняла, что потеряла всякое желание идти за другими предметами из списка. Я пустилась в обратный путь, к Шайн-стрит, едва помня о том, что не следует наступать в лужи, а затем, уверенная в своем чувстве ориентировки, попыталась срезать путь, свернув на одну из примыкающих к главному проспекту улиц. Эти улочки даже днем были мрачными, и серые здания нависали надо мной, все сильнее сдвигаясь, будто тиски. Я поняла, что за мной следят. Позади раздавались чьи-то шаги, причем украдкой вторили моим на нескольких поворотах, так что я, свернув еще пару раз, убедилась: это не совпадение.
Я нырнула в узкий проход и развернулась, чтобы встретить своего преследователя. Свободную руку сунула в карман куртки, нащупала пистолет, вытащила его.
В поле зрения появилась фигура и резко остановилась передо мной. Разумеется, это был мистер Снид – не стоило удивляться. Его правая рука была глубоко засунута в карман. Левой рукой он дотянулся до комка слизи, который свисал с носа, словно украшение, снял его двумя пальцами и фыркнул при этом. Слизь образовала между пальцами мерзкую серебристую паутину, и он сунул испачканную руку в карман.
Мне стоило сообразить, что это был отвлекающий маневр. Правой рукой он выхватил пистолет – крупнее и грознее моего – и нацелил мне в грудь.
– Миленькая у тебя пугалка. Прямо билет на прогулку по этим малопользительным для здоровья кварталам. Откуда такая изящная штучка?
Волевой пистолет был у меня в руке, но я почти не целилась. Я хотела только показать, что у меня есть средство самозащиты. И тут мое настроение коренным образом изменилось. Я вдруг решила, что ненавижу мистера Снида и хочу причинить ему непоправимый ущерб. Эта ненависть вливалась в меня с просветляющей силой. Так проявлялось влияние Босы, и это было достаточно тревожно, даже с учетом того, что я все больше привыкала к ее эпизодическим пробуждениям внутри меня. Но теперь этот осколок ее сущности обрел дополнительные средства выражения. Быстрый рывок – и мое предплечье поднялось так, что волевой пистолет уставился мистеру Сниду точно в лоб. В следующий миг я почувствовала, что некая сила овладела костями и мышцами, удерживая цель так же твердо, как если бы все мое тело было искусно сконструированной артиллерийской платформой.
К этому моменту мистер Снид должен был выстрелить, но, похоже, внезапность и четкость моего резкого движения достаточно сбили его с толку, чтобы лишить преимущества. Он сделал осторожный шаг назад и немного вправо и начал опускать оружие. Дуло волевого пистолета постоянно глядело ему в лоб, перемещаясь так же уверенно, как если бы невидимые руки поддерживали и направляли мои собственные.
– Чего ты от меня хочешь, Снид? – спросила я высокомерным и властным тоном.
– Просто присматривал за вами, вот и все. И в мыслях не было причинить вред.
– Крадучись за мной с пистолетом?
– На случай, если бы к вам пристали, подстерегли или что-нибудь в этом роде. – Теперь он говорил быстрее, мелькали плохие коричневые зубы. – Я зашел за этот угол, не зная, что увижу, так что стоило быть готовым, так сказать. Если вам показалось, что я преследовал, то это не так.
Я сохраняла повелительную интонацию:
– Зачем ты убил мистера Каттла, Снид? Я думала, он работал на тебя и Глиммери.
– Мистер Каттл неудачно поскользнулся, только и всего. – Он вытащил другую руку из кармана и пошевелил пальцами, нервно показывая, как поскользнулся Каттл. – У инопланетян плохо получается бегать по ступенькам. Несчастный случай был неизбежен.
– А потом ты случайно наступил на его труп. Думаю, ты нажил себе врагов среди ползунов – мистера Скрэббла и мистера Фиддла. Разве это было мудро?
– Они знают, с какой стороны намазан маслом их хлеб. Ползуны не раскачивают лодку, в которой сами сидят.
– Мне они показались очень расстроенными, Снид. Думаю, ты перегнул палку. Но я все еще не знаю, почему ты убил Каттла.
– Кое-кто слишком много о себе возомнил, мисс, и надо было напомнить, кто здесь главный. Такое часто случается. Не то чтобы я признавал свою виноватость.
Мой палец зудел на спусковом крючке. Я превратилась в троицу, моя свободная воля разделилась между пистолетом, Босой и тем, что осталось от моего самообладания. Я отлично понимала, что два молчаливых партнера в этом причудливом единении были сообщниками, побуждавшими меня завершить акт, который начался, когда я выхватила пистолет.
– Я бы на твоем месте уматывала отсюда, – грозно сказала я, пытаясь разогнуть палец и вернуть себе власть над рукой.
Немыслимым усилием воли я отвела ствол от головы Снида, но тут мой палец покорился оружию.
Из ствола вырвался энергетический импульс, нечто вроде розоватого плевка. Он ударил в водосточную трубу и аккуратно ее разорвал, опалив стену.
Затем пистолет вновь нацелился на мистера Снида, который, должно быть, к тому времени вполне убедился в моей серьезности. Подняв руки, держа свое оружие на большом пальце, он, спотыкаясь, попятился. Глаза у него были большие, умоляющие и жалкие, как у побитого пса.
Я пыталась делать то же, что и всегда, – сдерживать Босу, погружаясь в искусственную безмятежность. Наполнила разум приятными образами. Подумала о миленьких мелодиях, о красивых тканях, о ежедневных актах нежности и милосердия. Я обрушила на свой череп подобие тарана – такая прорва тошнотворных приятностей не оставит места для жестокости и жажды мести.
И вдруг я почувствовала, что ее влияние ослабевает; ненавистная сущность отдалялась, как будто я смотрела на нее через подзорную трубу, перемещая фокус на максимальное расстояние. Боса во мне уменьшалась, но не исчезала полностью.
Тихий далекий голос произнес: «Признайся, ты же не хочешь избавиться от меня полностью? Только не сейчас – ты же видишь, как я могу быть тебе полезна».
– Ты не часть меня, – прошептала я. – И никогда ею не будешь.
Палец на спусковом крючке снова зачесался. Но когда мистер Снид завернул за угол, пистолет как будто отпустил меня, рука ослабла. Я подождала несколько мгновений, прислушиваясь к удаляющимся шагам: судя по звуку, Снид перешел на бег.
Убедившись, что он меня не тронет, я вернула волевой пистолет в карман. Я одновременно ненавидела и дорожила им; хотела растоптать и прижать к груди, как подарок от любимого.
Несколько мгновений я стояла неподвижно, собирая остатки самообладания. Меня трясло.
И тут я увидела: кто-то наблюдал за мной из дальнего конца переулка. Высокий, худой и темный – всего лишь силуэт. Похоже, мужчина, но вряд ли один из людей Снида. На нем была темная одежда, но его не было среди слуг в черном, окружавших Глиммери. Он рассматривал меня еще некоторое время, достаточное для того, чтобы я поняла: именно я объект его пристального внимания и он следил за моим разговором со Снидом.
– Лагганвор!
Я выкрикнула это имя, не будучи уверенной. Если ошиблась, то, скорее всего, оно ничего не скажет незнакомцу. Если я права, как подсказывает интуиция, то он уже должен знать о нашем интересе к нему. В любом случае серьезного вреда это не принесет.
Кажется, наблюдатель заколебался – уже поворачивался, но вдруг застыл. Лицо оказалось на свету, и я увидела его, частично скрытое волосами, свисавшими до воротника. Лицо молодого человека, не лишенное привлекательности, вызвало во мне смутное ощущение чего-то знакомого. Я чувствовала, что знаю его или видела раньше, но это было невозможно.
– Лагганвор, – повторила я, на этот раз тише, для себя, а не для него.
Он простоял еще несколько мгновений профилем ко мне, а затем исчез.

Глава 17

Я уже подходила к отелю, как вдруг резко повернула и направилась в больницу, охваченная желанием поговорить с доктором Эддралдером. Шла окольным путем, не желая тащить за собой возможный «хвост» или, по крайней мере, упрощать ему задачу. Минуту-другую пряталась под прикрытием окружающих зданий, а потом рванула по изрытой кратерами и покрытой мусором земле, над которой висела больница, как обглоданный кусок хряща.
Никто не поздоровался со мной, не к кому было обратиться, а веревочные мосты и лестницы оказались подняты.
Оглядываясь так часто, что со стороны это можно было принять за нервный тик, я в конце концов собралась с духом и дернула за одну из свисающих цепей: пришлось повиснуть всем телом, чтобы она поддалась и послала сигнал.
Я сделала так три или четыре раза, и наконец наверху распахнулись деревянные ставни и высунулась круглая голова на тощей шее, похожая на леденец на палочке. Разумник окинул взглядом окрестности, прежде чем соизволил заметить меня.
– Сейчас не приемные часы, – хрипло сказал он.
– А если бы я заболела?
– Тогда тебе бы не хватило силы позвонить в колокол. Если не можешь позвонить – больная. Если можешь – здоровая.
Я осмыслила эту логику и решила, что лучше ее не оспаривать.
– Но если бы со мной был кто-то больной?
– А он есть?
Я огляделась по сторонам.
– Нет.
– Тогда проваливай и жди приемных часов.
– А когда они начнутся?
– Когда тебя не будет рядом, зайка. Все, иди гуляй.
– Никуда я не пойду. Мне надо поговорить с Эддралдером. – Сообразив, что этим я не добьюсь аудиенции у доктора, я прибавила: – Это связано с мистером Глиммери, очень важный медицинский вопрос. Ты же не хочешь отвечать за то, что задержал его решение?
– Если желаешь поболтать с мистером Глиммери, поднимайся сразу к нему.
– Это скорее дело его лечащего врача. – Уперев руки в бока, я смотрела вверх и ковыряла каблуком грязь. – Держу пари, немало надежд мистера Глиммери на выздоровление было разбито. Я бы не хотела удлинить этот список… Но доктор Эддралдер знает, какие меры уже были приняты, и он сможет избавить мистера Глиммери от ненужного разочарования.
– Хочешь втюхать какое-то шарлатанское зелье?
– Не мне о нем судить, сэр, но доктору Эддралдеру это по силам.
Чья-то рука легла мне на плечо, заставив вздрогнуть. Я сосредоточилась на разговоре, но все равно была настороже, и ничто не свидетельствовало о том, что ко мне кто-то приближается. Волевой пистолет лежал в кармане. С тем же успехом он мог лежать и в гостиничном номере отеля.
Знакомый голос произнес:
– Что именно мне по силам?
Я медленно повернулась, оценивая новую ситуацию. Думала, Снид или кто-то из его подручных, а может, подкрался Лагганвор. Но это был сам доктор Эддралдер, нависший надо мной с высоко поднятым зонтиком, который медленно вращался, как вращается вокруг своей оси колесный мир.
– Я думала, вы в больнице, – сказала я.
Эддралдер опустил на землю тяжелую медицинскую сумку. Та была покрыта грязными пятнами, и я решила, что еще от нескольких хуже не станет.
– Вне наших стен бывают случаи, требующие внимания врача, Траген. Когда позволяет расписание, я занимаюсь ими, как могу.
Я изучила морщины усталости на его лице. Они были глубже и длиннее, чем в прошлый раз, – вертикальные, как будто их проложил дождь.
– А можете немногое, надо полагать?
Он моргнул и притворился, что не услышал вопроса.
– Когда появятся новости о твоей подруге, я обязательно дам знать. Я правильно понимаю, что ты ради этого пришла?
Доктор пристально смотрел на меня, и я встревожилась: укрылось ли от него душевное состояние, которое вызвал у меня волевой пистолет? Я мельком увидела истинное лицо свободной воли и поняла, что это тонкая, как бумага, маска, которую легко порвать в клочья. Под ней скрывался железный произвол, механизм желаний и побуждений, над которым у меня было куда меньше власти, чем я полагала раньше.
– Мы можем поговорить, доктор Эддралдер?
Он сдвинул зонтик в сторону, чтобы крикнуть человеку наверху:
– Все в порядке, у нее законное дело. Спускайте мой ящик.
– Вы уверены, док?
– Да, совершенно уверен, – с холодной настойчивостью подтвердил врач.
Голова исчезла, ставни захлопнулись. Через некоторое время открылась большая дверь, и из ниши высунулся похожий на виселицу кран. На его крюке висел длинный контейнер, напоминающий гроб.
– Итак, о чем ты говорила, Траген? – спросил Эддралдер.
– Вы должны найти выход из этой передряги, сэр. Ради вашего же блага – а также ради Меррикс.
– Разве я уже не объяснил мое затруднительное положение?
Я смотрела, как ящик продолжает спуск. Он был достаточно вместителен только для одного человека, поэтому я поняла, что наш разговор не будет долгим.
– Объяснили, сэр, и я вас понимаю. И я знаю, что вы считаете своим долгом заботиться о мистере Глиммери, каким бы чудовищем он ни был. Но должен же быть какой-то выход.
– Обрекающий на гибель меня и Меррикс?
– Возможно, вы уже собрали необходимые для побега вещи, – продолжила я, – но так и не нашли способ удрать туда, где безопасно. Колесо Стриззарди – слишком маленький мир, здесь не спрячешься, тем более что мистер Глиммери контролирует большую его часть. Даже если бы вы решились убить этого негодяя, потом пришлось бы иметь дело с сообщниками. Но теперь другая ситуация. Есть корабль, на котором вы можете улететь отсюда. – Я кивнула на сумку, стоящую в грязи. – Вы хороший человек, хороший доктор.
– Ты меня почти не знаешь.
– Мне это и не нужно. Я знаю, что вы в безвыходном положении, и думаю, что мы способны помочь. К тому же есть и личный интерес. У нас на корабле имеется медотсек, но никто не умеет им пользоваться. Если бы вы были с нами с самого начала, вылечили бы нашу подругу, и нам не пришлось бы лететь сюда.
– Если хотя бы половина слухов о вашей команде верна, Траген, то я обреку себя на жизнь в бегах.
– В бегах, но на свободе, и Меррикс окажется вдали от этого человека. Вы получите нашу защиту и благодарность.
– А ваш командир, капитан Маранс? – Он произнес имя с преувеличенной осторожностью, как бы подчеркивая его фальшь. – Она согласна с этим предложением?
– Да, – солгала я. – Абсолютно.
Ящик тяжело опустился рядом с нами на торец. Он и впрямь был похож на гроб, имел ту же клиновидную форму, расширяющуюся кверху. Но было и отличие – окошко в крышке. Доктор открыл ящик, в котором хватало места только для него и саквояжа, причем последний был перемещен внутрь вместе с изрядной порцией грязи.
– Спасибо за любезное предложение, Траген, и пожалуйста, передай мою благодарность капитану Маранс. Но есть препятствие: он все еще мой пациент.
– У вас столько лекарств, сэр…
– Он заставляет опробовать каждое на Меррикс. Его невозможно обмануть, Траген. Да и совесть не позволит, даже если я найду способ.
Он сложил зонтик, который в открытом виде не поместился бы в ящик, шагнул внутрь и кивнул мне на прощание, прежде чем плотно закрыть крышку. На мгновение его длинное морщинистое лицо показалось за стеклом, и я подумала, не вижу ли я что-то в его глазах, какой-то внезапный расчет. А затем контейнер двинулся вверх.

* * *

Я вернулась в отель, но не смогла вынести пустоту нашего номера больше минуты и решила, что предпочтительнее суета и тепло бара. Там взяла выпивку – достаточную порцию, чтобы успокоить, но не притупить нервы, и уже облюбовала укромный уголок, когда пухлая рука схватила меня за рукав. Я хотела по ней стукнуть, как вдруг мне зашептали прямо на ухо:
– Того, за кем ты охотишься, сейчас нет поблизости, но он согласился на предложение и сказал, что встретится с тобой через дорогу.
Я резко обернулась, одним движением избавившись от руки. Со мной заговорила женщина из персонала – я видела, как она лупила черенком от швабры робота-уборщика, когда он завис. Грязный фартук, дырка вместо одного переднего зуба и шрам на верхней губе. Ее глаза были так широко посажены, что мне подумалось, что она видит все вокруг.
– Прошу прощения, мисс, – сказала она, отстраняясь. – Обозналась. Мне следовало быть внимательнее.
Да уж, присмотрелась бы к руке. Ясно, что она приняла меня за Фуру, – не такая уж непростительная ошибка, учитывая тусклое освещение в баре и тот факт, что от всех этих нейронных мостов мои волосы разлохматились.
– Ничего страшного, – улыбнулась я, подавив раздражение. – Капитан Маранс послала меня проверить, все ли в порядке. Мы говорим об одном и том же человеке, не так ли? Он высокий и худой? – Я провела рукой по лицу, намекая на длинные волосы Лагганвора.
– Можешь назвать его имя, детка, – это не секрет. – Она прищурилась, глядя на меня. – Ты же имела в виду мистера Калла? Трабзона Калла?
К счастью, соображать я не перестала, – не думаю, что смущение отражалось на лице достаточно долго, чтобы это можно было заметить.
– Да… мистера Калла.
Ну конечно, Лагганвор не воспользовался бы именем, под которым его знала Боса Сеннен.
– Ваш капитан всегда так помыкает подчиненными? – спросила она, и я поняла: эта женщина считает, будто у Фуры нечто вроде любовного свидания с мужчиной, а я – посредник.
– Пока она находит для нас пистоли, мы не против, – сказала я, отодвигаясь. – И в порту может делать все, что ей заблагорассудится.
Я добралась до облюбованного угла, села и мрачно задумалась над выпивкой; в голове неистовой мельницей крутились расчеты и предположения. Это было почти выше моих сил, словно во мне какая-то адская машина со сломавшейся регулировкой угрожала разлететься раскаленными осколками. Сперва чтец костей с «Белой вдовы», потом столкновение со Снидом и визуальный контакт с человеком, который, как я теперь считала, был Лагганвором. А теперь – это. Доказательство, если таковое вообще требовалось, что Фура уже воспользовалась проведенным здесь временем с максимальной пользой. Я знала, что она прокралась в бар во время нашего первого похода за покупками, и догадывалась, что моя сестра наводила справки о своей добыче. Не сомневаюсь, что ее вопросы были сформулированы очень деликатно, она ведь дока в таких вещах. Она бы ни за что не упомянула Лагганвора напрямую. Нет, наверняка намекнула, что занимается вербовкой и особенно интересуется талантливыми людьми, которые попали на Колесо недавно и нуждаются в работе. Ей должны были выложить имена и привычки, потому что никто, даже какой-нибудь таящийся беглец, не может прибыть в такое место, не подняв волну. Фура быстро вычислила того, кто, скорее всего, был Лагганвором, и начала сооружать ловушку.
Я осушила бокал. Мы поздно вышли из отеля, и мои странствия по магазинчикам заняли почти весь день. Наступил ранний вечер, и Порт Бесконечный после дневной передышки переключался на более привычное освещение. Окна отеля бросались в глаза, напоминая разложенные прерывистыми рядами карты огромного пасьянса. В одном из них, на восьмом этаже, неподвижная, как манекен, женщина наблюдала за происходящим. Левую руку она опустила вдоль тела, правую держала на талии. Должно быть, смотрела вниз на Шайн-стрит и думала о предстоящем свидании. Вряд ли сестра заметила меня. Наконец она закрыла жалюзи.
Через несколько минут я вернулась в свою комнату, чтобы снять куртку и причесаться. Я сунула пистолет в карман блузы, закрыла дверь и постучала в соседний номер.
Фура была одна. Сурт отправилась в больницу, чтобы получить от доктора Эддралдера подробный отчет о состоянии Страмбли. Я задумалась, насколько наши пути близки к тому, чтобы пересечься, – может быть, прямо сейчас Эддралдер обсуждает с Сурт мое предложение.
– Как думаешь, с Сурт все будет в порядке?
– Я не хотела отпускать ее одну, но она не пожелала слушать, – сказала Фура. – Я попросила передать Прозор, пусть возвращается и по пути кое-что прихватит. Объясню, когда она придет. А ты вернулась раньше, чем я ожидала. Нашла череп?
– Да, есть один – надеюсь, подойдет, – ответила я резковато. – Нам он по деньгам, и думаю, установка пройдет без осложнений. Если пожелаешь, заберем завтра. С учетом того, что у нас уже есть, не помешало бы слетать туда-обратно на катере. Я не очень-то доверяю здешнему хранилищу. Если мы снова все потеряем и придется здесь задержаться.
– Если все пойдет хорошо – я имею в виду, со Страмбли, – то не будет никакой нужды задерживаться. Отчалим хоть завтра.
– Хорошо, – кивнула я. – Протрещу Тиндуфу, чтобы немедленно занялся приготовлениями.
– Нет, пока не надо. Свяжешься с ним, когда у нас будет определенность, иначе просто собьем беднягу с толку. Кроме того, у меня кое-что есть на уме. Волевой пистолет при тебе?
– Да, и я уже опробовала его на Сниде.
Она посмотрела на меня со страхом, удивлением и немалым восхищением.
– Прости, что ты сделала?
– Снид следил за мной. Я вынула пистолет, и он сам выстрелил. Но не волнуйся, я не попала. – Я извлекла из кармана и осмотрела оружие. – Ты должна была объяснить мне, на что он способен. Я бы крепко подумала, прежде чем направлять его в сторону Снида.
Фура забрала у меня пистолет и аккуратно подкрутила регулировочное колесико под рукояткой.
– К счастью, он был на низкой мощности, иначе бы ты бы пробила дыру до космоса. Ну, может, я малость преувеличиваю, но все равно ты могла нанести серьезный ущерб.
– Ты повысила мощность?
– Совсем наоборот, душа моя, выставила самый минимум. – Она вернула мне оружие. – Возможно, ты почувствовала, что у пистолета есть собственная воля.
Я вспомнила встречу со Снидом и то, как Боса едва не перехватила у меня контроль над оружием.
– Так и было.
– Это иллюзия. Единственный разум, который им управляет, – твой собственный. Что делает пистолет, так это отметает запреты и сомнения, заглушает колебания и самокритику. Он заставляет выстрелить в человека, которого тебе хочется убить, не позволяя каким-то более сложным соображениям помешать этому. Относись к нему как к оружию, которое обходит лобную долю кружным путем. Если предпочитаешь что-то более грубое…
– Нет. Если бы предпочитала, я бы прихватила с собой, к примеру, клинок призрачников.
Она ответила со сдержанной улыбкой:
– Любопытное замечание.
На прикроватном столике Фуры лежал телефонный справочник. Она взяла его, подошла к дальней стене и подняла, держа в вытянутой металлической руке.
Я пожала плечами:
– И что ты от меня ждешь?
– Разве это не очевидно. Стреляй в справочник. Эти стены тонкие, как бумага, и если выстрел пробьет справочник, то может пробить и стену.
– Так в чем же смысл?
– Стреляй.
Я выжала украшенный драгоценными камнями спусковой крючок. Оружие слегка дернулось в моей руке, розовато-белая искра перескочила из ствола на телефонную книгу, просверлив неровную дыру у ее кромки и оставив на стене темный след ожога.
– Хорошо. А теперь немного увеличим мощность. Регулятор – скошенное колесико, ты видела, как я это делала. По одному делению зараз. Аккуратно.
– Я аккуратна.
– Попробуй еще раз.
Я выстрелила. Отдача была сильнее, но я к этому подготовилась и целилась точно в середину книги. На этот раз дыра получилась у́же, с более ровными краями, и на обоях заплясал огонек, но сразу погас.
– Еще на деление. Чтобы заряд прошел сквозь стену, потребуется больше мощности.
Я так и сделала, пробив в книге дыру побольше и оставив за ней ожог размером с кулак. Языки пламени показались по краям, но обои не занялись. Видимо, слишком отсырели.
– Хорошо. Думаю, мы уже близко.
– Чем гадать, можно просто пробить стену.
– Я не хочу портить стену. Вечером ко мне придет гость. Возможно, он попытается взять надо мной верх, но я не могу иметь видимых средств защиты. Прозор принесет предметы, которые я попросила ее добыть. А ты будешь наблюдать из своей комнаты с помощью смотрового камня, который я тебе дала. И в случае чего обезвредишь его выстрелом.
– Будем надеяться, сработает лучше, чем в прошлый раз, когда мы такое попробовали.
Фура переложила телефонную книгу в другую руку, сжав ее пальцами из плоти и крови.
– Еще раз.
– Пожалуйста, не надо.
Она держала металлическую руку за телефонной книгой, на пути энергетического импульса.
– Мне это не повредит. Стреляй снова.
– Фура, не надо.
– Стреляй, черт возьми! Или я найду способ сделать все сама. Я должна знать, что выстрел будет ослабляющим, но не смертельным.
– И вот как предлагаешь это выяснить?
Моя рука дрогнула, как будто подсознание толкнуло ее в сторону; дуло волевого пистолета переместилось в направлении головы Фуры. Я не сомневалась, что выстрела с такого расстояния, без гасящего воздействия телефонной книги, будет достаточно, чтобы сестра упала замертво. Глаза Фуры встретились с моими, какое-то молчаливое понимание проскользнуло между нами, и усилием воли я вернула пистолет в прежнее положение.
– Ничего такого не имела в виду, – сказала я.
– Ну разумеется. Выстрели, пожалуйста. Я должна знать, что мы его правильно настроили.
Я продолжала целиться. Но мною уже овладел какой-то дикий, злой порыв. Я ждала решающего момента, наполовину уверенная, что он никогда не наступит, – и вот мой пистолет направлен на руку сестры.
Но в кои-то веки я не сваливала вину на Босу.
– Этот гость. Ты знаешь, кто он?
– Именно это и надеюсь выяснить.
– Тогда я тебе немного помогу. Здесь он называет себя Трабзоном Каллом. Но настоящее имя – Лагганвор.
К чести Фуры, она хорошо контролировала свою реакцию. Ее брови чуть приподнялись, губы слегка изогнулись от подозрения и сомнения.
– Ты-то откуда знаешь?
– Это было нетрудно. Вообще-то, я узнала о нем довольно давно.
Ее лицо постепенно приобретало все более озабоченное выражение по мере того, как доходил смысл моих слов.
– Еще до того, как мы обогнули поглотитель. Ты нашла его имя в личных дневниках Босы и поняла, что он может оказаться тебе полезен, если сумеешь его выследить.
– Я… такого от тебя не ожидала. Больше похоже на то, что могла бы ждать от нее.
– Ее во мне больше нет. Она пыталась проникнуть в мою голову, но я не позволила. Но ты? Такое ощущение, что собралась жить по чьим-то принципам.
– Как ты можешь такое говорить?
– Очень легко. Это ведь не я обвела вокруг пальца собственную команду, не я лгала и мошенничала ради клочка информации.
Если она и чувствовала, что я зашла слишком далеко, обвиняя ее в откровенном предательстве, то пока не придавала этому значения.
– И что же это за информация?
– Местонахождение тайника Босы с пистолями. Скорее всего, он где-то там, в Пустоши, и его нелегко найти по записям. Однако человек вроде Лагганвора, ее посредник, мог знать это место. Или знать достаточно, чтобы расшифровать закодированную запись в ее навигационных документах или бортовых журналах самого корабля. Найти то, до чего не в силах добраться даже Паладин. И ты не успокоишься, пока не получишь его. Вот почему привела нас сюда, делая вид, будто мы идем против твоих намерений, в то время как на самом деле мы следовали проложенным тобой курсом, как трамвай по рельсам вдоль Джонсери-роуд.
– Я не…
– Заткнись. Больше ни единого лживого слова, сестрица, или берегись – дам сдачи, сил не пожалею. Мы покончили с обманом. Или будем с этого момента честны, или нам крышка.
– Я не бросила тебя.
– Да, и было бы любезно с твоей стороны не напоминать мне об этом каждые пять минут. Прими мою благодарность за каждое мгновение своей жизни с того момента, как ты меня спасла. Но это не оправдывает твоего двуличия. Я почти готова была смириться с тем, что ты лжешь всем остальным, даже Прозор, но то, что ты так поступила со мной после всего, через что мы прошли… – Я покачала головой, считая, что мое отвращение и разочарование не нуждаются в пояснениях. – Я была о тебе лучшего мнения. Но ты изменилась. То ли в светлячке дело, то ли часть Босы просочилась в тебя, но в тебе появилось что-то такое, чего я не понимаю и не приемлю. Я хочу, чтобы ты вернулась, Фура, – сестра, с которой я сбежала. Я знаю, что ты все еще здесь. Но боюсь, что ты исчезнешь.
Она все еще держала в руках телефонный справочник, а я – энергетический пистолет. Картина была бы очень странная, ворвись кто-нибудь в номер именно в этот момент: две сестры, похожие друг на друга больше, чем обе хотели бы признать, – но между ними расширяется пропасть, как между мирами, движущимися в космосе по разным процессиям.
– Я не должна была этого делать, – сказала Фура таким тоном, словно поранилась о собственную ярость. – Или следовало сделать не так, как получилось. Теперь понимаю. Надо было довериться тебе… всем вам и сказать, что я нашла.
– С чего вдруг такая перемена в настроении? – спросила я, не убежденная этим показным раскаянием, которое видела слишком много раз. – Разве не видишь, в какую передрягу нас втянула?
– Каждый наш вдох сопровождается риском, Адрана. Нам нужны эти пистоли, неужели не понимаешь?
– Мы едва можем потратить то, что уже имеем. Какая от них польза?
– Это не для того, чтобы разбогатеть. Я не такая наивная, да и ты тоже. Конечно, еще несколько рычагов влияния не помешали бы, но не это главная причина. Есть вопросы, на которые нужно ответить, истины, которые мы должны раскрыть, и пистоли являются ключом к этому. – В ее глазах появилось умоляющее выражение. – Признайся, Адрана, тебя тоже тянет туда. Эта загадка, которую я тебе показывала, о промежутках, о Теневых Заселениях… Только не говори мне, что у тебя не было таких мыслей. Все взаимосвязано.
– Не втягивай меня в это, – сказала я.
– Ты уже втянута, – настаивала она. – Это дразнит и беспокоит тебя, как и меня. Светлячок тут совсем ни при чем.
– Ты действительно так думаешь? После того, как увидела, что он сделал с Глиммери?
– Да, иногда он берет надо мной верх, и, возможно, я позволила этому зайти слишком далеко. Но мною движет то самое стремление, которое изначально заставило нас сбежать. В тебе оно тоже есть. Может, твое горит не так ярко, но ты не можешь этого отрицать.
– Я бы никогда не солгала.
– Это была моя ошибка. Но ради сплоченности команды…
Я довершила ее мысль:
– Хочешь, чтобы я подыграла твоему обману.
– Что сделано, то сделано. Лагганвор почти у нас в руках. Он будет здесь сегодня вечером.
– Знаю. Мне сказали, что он не откажется от условленной встречи. Полагаю, ты хотела в какой-то момент сказать, какова будет моя роль?
– Сегодня вечером. Конечно, сегодня вечером. Послушай… ты же не станешь спорить, что ничего плохого не случилось?
– Скажи это Страмбли.
– Обвиняй меня в чем угодно, Адрана, но только не в этом. Независимо от того, в какой мир мы бы отправились, нам нужно было замаскировать корабль.
– Все могло бы сложиться иначе, – сказала я.
Но все-таки было неправильно винить Фуру в этом несчастье, и я чувствовала, что одна из нас должна подняться выше подобной мелочности.
– Просто сделай так, чтобы это была последняя ложь, – сказала я.
– Остальным не говори. Потом расскажешь, когда появится какой-нибудь результат. Обещай, что это останется между нами. Больше никаких секретов не будет.
– Молись, чтобы их не было.
Она сглотнула:
– Как только Лагганвор будет наш, команда поймет, как он нам нужен. И пусть окажется, что мы нашли его по счастливой случайности, а не по замыслу.
– Да, и тебе понадобится не меньшая удача, если ты позволишь человеку Босы приблизиться к кораблю.
– И что предлагаешь сделать?
– Намотай его кишки на такелажный нож, причем не спеша.
– А еще называешь меня жестокой… – сказала она, и восхищение в ее голосе пристыдило меня. – Лагганвор сбежал от нее, как и ты. Поди угадай, как он оказался у Босы на службе? Может, от него это так же мало зависело, как и от тебя. – Ее лицо посуровело. – Довольно о нем. Мы договорились или нет? У тебя нет никакого желания натравливать на меня остальных членов экипажа, а у меня нет никакого желания усугублять твое разочарование во мне.
– Я не должна давать тебе этот последний шанс.
– Но ты сделаешь это ради того, где мы были и через что прошли. Так же, как и я сделала бы, поменяйся мы местами. – Она бросила взгляд на энергетический пистолет, который становился все тяжелее в моей руке. – Покончим с этим. Стреляй.
– Если ты настаиваешь. – И я нажала на спуск.
Оружие произвело желаемый эффект. Заряд пробил телефонную книгу, добавив обрамленную темным дыру к уже присутствующим, и то, что осталось от энергетического импульса, – немалая его часть, – хлестнуло по металлической руке.
Фура вскрикнула от боли, что-то похожее на восторг мелькнуло в глазах. И хотя она держала книгу другой рукой, шок был достаточно силен, чтобы ее выронить. Сестра потерла предплечье и запястье искусственной конечности.
– Неприятные ощущения? – спросила я равнодушно.
На миг у нее перехватило дыхание. Но она взяла себя в руки, осмотрела протез – он не пострадал, во всяком случае на мой взгляд, – и ответила:
– Разумница в Мазариле сказала, что моя нервная система в конце концов свяжется с сенсорными механизмами руки, так что я буду чувствовать тепло и холод, текстуру вещей, а также боль. Не соврала. Особенно про боль.
– Этого было достаточно?
Фура опустилась на колени и взяла растерзанный телефонный справочник.
– Думаю, да.
– Славно, – сказала я, поднимая пистолет. – Но на всякий случай лучше перепроверить, не так ли?

* * *

Прозор приехала в гостиницу примерно через полчаса. У нее были вещи, которые Сурт велела ей купить, и она добыла их легко и без особых затрат, хотя понятия не имела, зачем они нужны.
– Жестяная рука от самого дешевого торговца конечностями в пределах квадратной лиги отсюда и грязный парик, которым я не стала бы срамить даже собаку. – Она бросила оскорбляющие ее чувства предметы на кровать Фуры. – Надеюсь, у тебя была разумная причина посылать меня за ними, детка, и в следующий раз ты не заставишь меня собирать объедки из сточной канавы.
– Я объясню, – сказала Фура. – За выпивкой. Ты говорила с Эддралдером?
– Да, и он по-прежнему ничего не обещает. Как ни странно, доктор хочет для нас самого лучшего, то есть убежден, что нам следует улететь до прибытия катера. Но он не оставит Страмбли без своей опеки, пока не убедится, что победил инфекцию, а это может занять не одну неделю, как бы он ни старался. Кстати, о катере: он будет здесь примерно в шесть утра.
– Меньше двенадцати часов, – сказала я. – При условии, что он все еще на курсе.
– Паладин говорит, что да, – кивнула Прозор. – Я ему протрещала и получила последний локационный импульс. Прибудет даже чуть раньше запланированного. Видать, они выжали еще несколько капель топлива из своих баков. К тому же это прекрасный старый катер – гораздо больше нашей маленькой лоханки.
– Как думаешь, он достаточно большой, чтобы вместить череп? – спросила я.
– Слышала о таком, – ответила Прозор, задумчиво поглаживая твердый подбородок. – Условия не идеальные. Много шума, и придется сбавить ход, чтобы настроиться. Но если на главном корабле имеется комната костей, а на катере – отдельное помещение, не вижу препятствий. А что?
– Просто интересуюсь.
– Как по-вашему, доктор доволен своей нынешней работой? – спросила Фура, адресуя свой вопрос нам двоим.
– Я думаю, что его довольство имеет очень мало отношения к нашему делу, – ответила я, радуясь, что меня не заставляют говорить о комнате костей. – Он прикован к Глиммери цепью, чье имя – Меррикс. До той поры, пока Меррикс у Глиммери, Эддралдер не может пойти против него. К тому же у него больница. Пусть он и в рабстве у монстра, но, похоже, к своим пациентам добр и хотел бы делать для них еще больше.
– Куда ты клонишь со своими домыслами? – спросила Прозор у Фуры.
– Никуда, за исключением того, что нам было бы намного легче, если бы мы могли пользоваться услугами врача на корабле. Но это, как ты и сказала, домыслы. – Она взглянула на часы, открыв украшенную драгоценными камнями крышку. – Не так уж много нужно обсудить, но я обещала выпивку и сомневаюсь, что ты откажешься. Адрана уже знает свою роль. Твою я объясню быстро.

Глава 18

Я чувствовала шершавые края зажатого в пальцах смотрового камня. Я поднесла реликвию к глазам и слегка сдавила, активируя таинственный невидимый механизм.
В соседнем номере было так же темно, как и в нашем, лишь несколько косых цветных лучей проникали сквозь ставни, мерцая и меняясь в ритме сверкающих вывесок и афиш. Впрочем, этого было достаточно, потому что мои глаза хорошо приспособились к темноте. Я разглядела человеческую фигуру на кровати, лежащую на спине: черные волосы рассыпаны по подушке, лицо обращено к стене, здоровая рука спрятана под одеялом, механическая покоится поверху, металл ловит игру света, мерцает то рубиновым, то сиреневым, то бронзово-зеленым.
В коридоре послышались шаги, потом стихли. После паузы я услышала звук проверяемой дверной ручки, щелчок, когда она сработала, и более громкий, более продолжительный скрип открывающейся двери. Коричневый свет из коридора веером расстелился по комнате, гася краски, пока дверь снова не затворилась.
Гость приблизился к кровати, двигаясь скрытно, но уверенно. Опустился на колени перед спящей и протянул руку, чтобы откинуть растрепанные волосы.
Голос мягкий, с нотками, выдающими образованность и утонченность, прозвучал еле слышно, приглушенный стеной:
– Просыпайтесь, капитан Маранс. Вы забыли о нашей встрече?
Что-то блеснуло в его другой руке – то, как гость держал эту нетяжелую штуковину, безошибочно выдавало его намерения.
Спящая пробормотала что-то в ответ. Мужчина полностью убрал кудри с ее лица, и не то сомнение, не то опасение мелькнуло на его собственном – в происходящем ощущалась какая-то неправильность. Он опять потянул, и шевелюра целиком съехала по подушке в сторону. Волосы, что скрывались под ней, были намного короче и бледнее, отдельные пряди торчали в разные стороны, как шипы.
Лагганвор повернулся, не вставая с колен. Осторожно он потрогал искусственную конечность и рукав. Протез откатился в сторону – он не был прикреплен к человеческой конечности. Теперь незваный гость вмиг осознал всю серьезность своей ошибки и, не сводя глаз с силуэта на кровати, вскочил, рывками переводя оружие с одного угла комнаты на другой.
Я выбирала момент так же тщательно, как и цель. Волевой пистолет выстрелил. Большую часть заряда поглотила стена, а то, что осталось, лишь ужалило Лагганвора. Я целилась в руку с оружием, и от неожиданности он вскрикнул и выронил пистолет. Тот с грохотом упал на пол, и это стало сигналом для Фуры. Не успел Лагганвор нашарить оружие, как она выскочила из шкафа, подскочила сзади к мужчине и обхватила его.
– Не сопротивляйся, – сказала она очень громко и властно. – Холод, который ты ощущаешь у горла, – это клинок призрачников, он пройдет так легко, что ты не почувствуешь даже щекотки, пока твоя башка не стукнется об пол.
Теперь, когда Лагганвору было не до нее, Прозор поднялась с постели. Она оставила парик и фальшивую руку, подошла к стене и включила главный светильник. В его сиянии реквизит нашей инсценировки казался не способным одурачить даже ребенка. Парик был совсем не похож на настоящие волосы Фуры – слишком кудряв и черен, почти как ловчая ткань, но пронизанный мерцающими фиолетовыми нитями, а искусственная рука, сравнимая по размерам и функциям с протезом Фуры, была изготовлена гораздо грубее и украшена в кричащей и безвкусной манере.
Отправив выполнивший свою работу камень в карман, я вышла в коридор. В других номерах было темно, и если наш шум разбудил кого-то из постояльцев, то они были достаточно благоразумны, чтобы не поддаться любопытству. Возможно, уже извлекли урок из смерти мистера Каттла.
Я вошла в номер Фуры – дверь не была заперта. К тому времени Прозор уже подобрала энергетический пистолет Лагганвора, так что на мушке его держали двое, и еще была Фура с клинком призрачников.
На свету он казался миражом: нечто вроде стилета приплясывало в ее пальцах. Если я смотрела прямо на него, он исчезал, как будто Фура показывала примитивный фокус. Но стоило слегка отвести взгляд, как клинок призрачников снова обретал дымчатое подобие реальности.
– Я лишь хотел…
– Заткнись, – сказала Фура. Она держала нож у его горла и заломила ему правую руку за спину. – Говорить будешь, когда я разрешу. – И кивнула в сторону Прозор: – Не думаю, что с ним будут проблемы. Если считаешь, что тебе надо вернуться к Сурт и Страмбли, ступай.
– Что им сказать?
– Выясни у Эддралдера, можно ли транспортировать Страмбли. Это может понадобиться уже скоро. Но будь осторожна и не говори о том, что здесь произошло. Глиммери не должен решить, будто мы собрались удрать прямо сейчас. Ах да, Проз… Ты отлично справилась.
– Премного благодарна, кэп. Если захочешь объяснить мне, что все это значит, возражать не стану.
– По словам портье, этот человек уже пытался проникнуть в мой номер. Когда узнаю, кто он, ты услышишь об этом первой.
Прозор протянула Фуре энергетический пистолет:
– На твоем месте я бы держала с ним ухо востро. Похоже, скользкий тип. – Она приподняла волосы с лица Лагганвора, вгляделась с сомнительным прищуром. – Эй, разумник, мы уже встречались?
– Полагаю, я бы тебя запомнил.
Я отвесила ему оплеуху, чтобы умолк. Он сможет задавать любые вопросы – как и мы, – но лишь после того, как Прозор покинет номер.
– Мне не нужно оружие, – сказала Фура. – Оставь его себе и будь очень осторожна по пути. Я протрещу, когда будут новости, а пока просто занимайся своими делами, как будто ничего необычного не случилось.
– С тех пор, как мы сюда приехали, ничего обычного и не случалось, – проворчала Прозор. – Но я постараюсь. Уверена, что вы с ним справитесь?
– Мы с Адраной? Думаю, это в наших силах, спасибо большое.
Я кивнула Прозор на прощание и подумала, что теперь в полной мере причастна к этому неблаговидному спектаклю, тогда как раньше была всего лишь второстепенной соучастницей преступления. Во мне крепло отвращение к самой себе.
Я прислушалась к ее шагам, удаляющимся по коридору и лестнице, а потом к столь же красноречивому звонку подъехавшего лифта.
– Мне это совсем не понравилось, – сказала я.
– Мне тоже, – кивнул Лагганвор. – Такое ощущение, что вы от нее что-то скрываете. Она знает, кто я? Вы-то явно в курсе. Расспрашивали обо мне вполне конкретно… По крайней мере, это касается вас, капитан Маранс. Если имя настоящее, в чем я сомневаюсь.
Фура продолжала держать нож у его горла.
– И кто же я, по-твоему?
Его лицо напряглось, и я снова почувствовала, что оно было мне в каком-то смысле знакомым, однако понять, в каком именно, так и не сумела.
– Вы прибыли сюда на темном корабле, имеющем необычную оснастку, со стороны Пустоши, где недавно произошли кое-какие неприятности. Я думаю, что этот корабль раньше принадлежал кому-то другому и что вы очень обеспокоены тем, чтобы никто не принял вас за его бывшего владельца. – Он рискнул улыбнуться, и напряжение превратило его физиономию в посмертную маску. – Мне кажется, я знаю этот корабль. Я также думаю, что знаю его прежнего капитана. В твоих глазах та же свирепость, но ты не та женщина. Будь ты ею, уже резала бы меня.
– Выходит, ты знаком с Босой Сеннен? – спросила я, проронив ее имя, словно ругательство.
Это было похоже на опасный флирт, поскольку она спряталась совсем неглубоко под моей шкурой.
– Разумеется, – спокойно ответил он. – Я служил под ее началом. Изучил ее корабль вдоль и поперек.
– Почему ушел от нее? – спросила я.
– Потому что смог. Потому что она сбрендила, и я знал, что рано или поздно мои слова или поступки вызовут у нее приступ ярости. Долгая история. Неужели вы действительно хотите выслушать ее, здесь, держа нож у моего горла?
– А что бы ты предпочел? – спросила Фура.
– Любое место, кроме этого. Буду с вами откровенен: для меня небезопасно находиться на Колесе Стриззарди. Мысль о том, что Боса придет за мной, была достаточно ужасна, но известие о ее гибели не изменило моего положения. Вы знаете о награде?
– Знаем, – ответила я. – Ну и что?
– Это только начало. Сперва лицензии выдают хорошо оснащенным кораблям – каперским солнечным парусникам вроде «Лихорадки» и «Белой вдовы», с которыми вы, несомненно, знакомы. Да, я понял, что была стычка, и не осуждаю вас. Что вы могли предпринять, кроме самообороны? Однако этим все не закончится. Спонсоры будут посылать больше кораблей, поощрять капитанов к применению все более жестоких и беспринципных методов. Поговаривают о создании настоящей эскадры – лучшие корабли и оружие под военным командованием. Это вам не два жалких капера-дилетанта. Банки и картели использовали все имеющиеся в их распоряжении средства сбора информации, включая осведомителей и оперативников, чтобы найти любую ниточку, ведущую к Босе Сеннен. Разумеется, их в первую очередь интересуют личности ее бывших сообщников.
– Таких, как ты, – сказала Фура.
– Когда они узнают, кто я такой, обязательно попытаются схватить, – ответил Лагганвор. – И если схватят, то либо убьют, либо станут допрашивать, и я не уверен, что второе лучше первого. Когда вы прибыли и так смело приступили к расспросам, я почувствовал, что петля сужается. Но вы можете не погубить меня, а спасти.
Фура слегка расслабила руку с ножом, хотя тот все еще был на расстоянии ногтя от шеи Лагганвора.
– Думаешь, тебя примут с распростертыми объятиями на борту «Рассекающей»?
– Нет, – ответил он сдержанно, так как любое неосторожное слово могло стать для него последним. – Но ты – не она, и вы обе – не агенты, преследующие ее. Можете заковать меня в кандалы, если захотите, но увезите с этого мира – и я буду вам благодарен.
– Мы не из того же теста, что и Боса, – произнесла Фура, как следует обдумав свой ответ. – Мы захватили ее корабль, но не переняли ее методы. И ты не обязан становиться нашим пленником. Мне бы хотелось, чтобы ты пришел добровольно.
Я смотрела на сестру, ничего не говоря, но думая о многом. Она уже несколько недель готовилась к этой встрече, полная решимости пожертвовать ради нее дружбой и доверием. Мне показалось маловероятным, что она отпустит Лагганвора, если он не согласится сопровождать нас.
– Каковы ваши условия, уж простите за дерзость?
– Кто-нибудь следил за тобой здесь? – спросила Фура, не снизойдя до ответа.
– Не думаю. А вы такого ожидали?
Фура кивнула:
– Речь о людях Глиммери.
– Я бы не советовал связываться с этим джентльменом.
– У нас не было выбора, – сказала я. – Ты слышал, что мы сказали подруге. Одну из нашей команды ранило. Ее пришлось везти в больницу, и там мы познакомились с доктором Эддралдером. Но Глиммери следил за нашим приближением к Колесу. Он хочет получить часть награды, но вынужден ждать подходящего момента для нападения, иначе рискует упустить корабль. А еще за нами следили Снид и мистер Каттл – ползун, который имел какие-то дела с Глиммери и которого Снид убил прямо в этом отеле.
Фура еще немного отстранила нож:
– Ты знаешь этих разумников?
– В некоторой степени. Я встречался с Эддралдером раз или два. Порядочный человек, оказавшийся в безвыходном положении. Вы, конечно, знаете о его дочери. Глиммери – бандит средней руки, местный криминальный авторитет, который почуял шанс и благодаря связям, взяткам и шантажу теперь управляет всем Колесом Стриззарди. Он чрезвычайно опасен, с каждым днем становится все менее предсказуемым и собирает вокруг себя подонков вроде Ласпера Снида. Этого не допустили бы в любом мире поближе к Солнцу, но здесь на такие вещи смотрят сквозь пальцы.
– Мы заметили, – сказала я. – Как насчет Каттла?
– Здесь я должен кое в чем признаться. Не могли бы вы держать нож немного подальше от моей шеи? Я не убивал ползуна, это дело рук Снида. Но я напугал Каттла.
Фура хотела снова приставить нож к его шее, но я остановила ее руку:
– Выслушай его.
– Мне хотелось побольше узнать о команде, которая меня заинтересовала, поэтому я решил сперва наведаться в отель и лишь потом организовать встречу. К несчастью, я пришел сюда одновременно с мистером Каттлом. Думаю, ползун хотел предупредить вас относительно Снида и Глиммери.
– Но он был с Глиммери в дружбе, – возразила я.
– Полагаю, дело тут не в дружбе. Более чем вероятно, что у Глиммери имелся на него компромат – что-то такое, что поставило бы Каттла в невыгодное положение среди других ползунов. Глиммери выжимал из Каттла информацию и, несомненно, хотел, чтобы Каттл помог выяснить ваши личности. Видите ли, у ползунов свои разведывательные сети, и Боса Сеннен для них такая же проблема, как и для нас. Вместо этого Каттл попытался связаться с вами. Он знал, что это рискованно, и когда он почувствовал мое присутствие на восьмом этаже, то запаниковал и убежал – должно быть, принял меня за Снида или его помощника. А Снид оказался на пути его бегства. Я ничего не мог с этим поделать.
– Ты был в отеле, когда все это случилось? – спросила я.
– Я затаился на седьмом этаже и ушел, как только опасность миновала.
– По-моему, мы видели друг друга, – сказала я, думая о том парящем глазу на лестнице.
Он медленно кивнул:
– Дрон? Прости, если он тебя напугал. Подарок от Босы, компенсация за одно происшествие при выполнении ее задания. Я говорю «подарок», но это был скорее способ гарантировать, что я останусь полезен для нее в качестве агента. Сказать по правде, глаз очень пригодился мне после того, как я сбежал. – Он улыбнулся мне. – Видел, как ты напустила страху на Снида. Поразительная выдержка – не прикончить его на месте.
– Мы не любим, когда за нами следят, – сказала Фура.
– Я тоже не люблю, – ответил Лагганвор. – Похоже, у нас много общего.
Фура положила нож на прикроватный столик, рядом с проклятым телефонным справочником, и клинок потерял четкость – стало не просто труднее увидеть его, но и труднее вспомнить, что он вообще там.
– Мы будем сидеть тихо, по крайней мере пока не придут новости от Прозор, – сказала Фура. – Никаких опрометчивых движений, это всех касается. Рано или поздно мы покинем этот мир, но на наших условиях. И я не хочу схлестнуться с Глиммери. У нас есть оружие, но у нас также есть друг в больнице, так что мы не можем прорываться отсюда с боем, пусть бы меня это и устроило.
– А какие чудеса это сотворило бы с вашей репутацией, – прибавил Лагганвор.
Она встретила это замечание подозрительным взглядом, но вместо того, чтобы огрызнуться, сказала:
– Нашей репутации уже ничем не помочь. Решение насчет нас принято: либо мы Боса и ее команда, либо команда, оставшаяся без Босы, но по-прежнему действующая ее методами. Мы не хотели никому причинить вред, просто защищались, но уничтожили другой корабль точно так же, как это сделала бы Боса. Теперь все, что мы делаем, хорошее или плохое, будет рассматриваться через эту призму. – Фура выдавила ироническую улыбку. – Она заманила нас в ловушку из могилы. Станет ли это нашим освобождением или проклятием, пока непонятно. И все же я отказываюсь превращаться в нее, пока у меня есть выбор. Бывало ли такое, что Боса проявляла доброту или уважение к кому-нибудь из своих?
– Только если этот человек был ей полезен, – холодно ответил Лагганвор.
– Страмбли полезна для команды. Но кроме этого, она одна из нас. Мы не улетим без нее.
Решив, что моя сестра и Лагганвор не убьют друг друга, по крайней мере ближайшие минуты, я подошла к окну и приоткрыла жалюзи ровно настолько, чтобы можно было выглянуть на улицу. Уже совсем стемнело, дождь усилился, а пара стало больше. Люди переходили из бара в бар, из магазина в магазин, по Шайн-стрит бегали трамваи. Неоновые вывески и рекламные панели расползлись цветными кляксами на серых, как гробницы, зданиях, в черных зеркалах луж и дренажных каналов. Я снова подумала о человеке, который пытался зажечь спичку, чиркая ею снова и снова, пока не вспыхнул огонек, и это, в свою очередь, вернуло мои мысли к дневнику и размышлениям о Теневых Заселениях.
– Лагганвор, Боса когда-нибудь говорила с тобой о том, что беспокоило ее лично?
– У нее не было выбора, – ответил он мне и поднял руку, чтобы убрать волосы с глаз. – Любой человек в моем положении должен был знать многие ее оперативные секреты.
– И место, где тайник с пистолями? – спросила Фура.
– Да. Она называла его Скрягой. Это камень, вокруг которого нет поля, так что это не настоящий шарльер. Возможно, когда-то он был настоящим, пока поле не исчезло.
Я взглянула на сестру. Если бы Лагганвор все выдумывал на ходу, сведения были бы куда менее конкретными – по крайней мере, я так думала.
– Ты готов рассказать нам так много? – спросила я.
– Я еще ничего не рассказал. Думаете, в космосе мало камней без поля? Хоть тысячу лет обыскивайте Собрание, на Скрягу никогда не наткнетесь.
– Но ты можешь найти его? – сказала я.
– Мы бывали там достаточно часто. Боса не хотела таскать с собой пистоли, так что после нескольких успешных дел мы сворачивали к Скряге, чтобы разгрузиться.
– Он обитаем? – спросила Фура.
– Нет, но у него есть собственная воля. Робот – разум, порабощенный, чтобы контролировать защитные системы. Я знаю это место. Дайте мне доступ к картам и Армилле, и я немедленно проложу курс. Если не ошибаюсь, мы сейчас по ту же сторону Старого Солнца, что и Скряга, так что ваша добыча не должна находиться слишком далеко от Колеса.
– А робот нас узнает? – спросила я.
– Даже случись такое, все равно потребуется пароль для доступа.
– Который ты отдашь мне сейчас, – заявила Фура.
– Нет, я оставлю его себе в качестве страховки. В свое время вы его узнаете, можете не сомневаться. От этого будет зависеть мое собственное выживание.
– Ты весьма уверен, что он не вылетел у тебя из головы, – проворчала Фура.
– Маловероятно, – ответил Лагганвор не без гордости. – Я хорошо запоминаю пароли, это мой дар. Вот почему она была так решительно настроена разыскать меня. Злость – лишь одна из причин. Боса хотела защитить свои долгосрочные интересы. Убив меня, она исключила бы любую возможность обнаружения своих запасов и убежищ.
– Нам с тобой придется о многом поговорить, – пообещала Фура.
Лагганвор нервно улыбнулся:
– В таком случае я надеюсь составить вам блестящую компанию.
– О, я уверена, что ты не разочаруешь нас, – сказала я, стараясь не давать волю раздражению, но не в силах избавиться от подозрения, что моя сестра только что обзавелась гораздо более приятным собеседником, чем я.
Раздался сигнал трещальника. Я взяла трубку, решив, что это может быть только Сурт, так как Прозор еще не добралась до больницы.
Но это оказалась Прозор.
– Это ты, детка?
– Да, – ответила я, уловив напряжение в ее голосе и догадавшись, что это не сулит ничего хорошего. – Мы по-прежнему здесь. У нас… все под контролем.
– Это хорошо. Это очень хорошо. Жаль, что у меня нет новостей получше. Я с людьми Глиммери. Они набросились на меня по дороге, и я ничего не могла с этим поделать.
Я настроила прибор на громкую связь, чтобы Фура могла следить за разговором.
– Они тебе навредили? – спросила она.
– Нет, кэп… ничего особенного. Чуть потрепали, так, по-приятельски. Короче говоря, они ведут меня к Глиммери и хотят, чтобы вы об этом узнали.
– Снид? – спросила я.
– Сморкалы тут нет, только парочка образцов того, что не тонет. Глиммери решил разыграть свои карты. У него Страмбли и Сурт в заложниках, и похоже, что я к ним присоединюсь. Он говорит, что будет очень рад вашему обществу.
– Катер еще даже не прибыл, – сказала я.
– Он решил не ждать, если вообще собирался. Послушайте, я не могу говорить за Сурт или Страмбли, но не хочу, чтобы вас схватили из-за меня. Я выкарабкивалась и из худших передряг. Доберитесь…
Раздался глухой удар, затем послышалось шкрябанье – кто-то поднял упавший трещальник Прозор.
– Не вздумайте удрать, кэп Маранс, – произнес хриплый, скрипучий голос – кажется, это был один из головорезов Снида или Глиммери. – Ни вы, ни ваша звонилка, которая типа не родственница, о нет, сэр, вовсе нет. Ноги в руки и в больницу, к приятельнице – мистер Глиммери очень хочет поболтать по душам.
– Но почему? – спросила Фура, выхватывая у меня трещальник.
– Потому что ему нравится ваша веселая компания. Приводите и своего нового приятеля – мистеру Глиммери невтерпеж познакомиться.
– Передай сообщение Глиммери, – сказала Фура. – Скажи ему, что я иду и чтобы он был готов.
– Сдаешься легче, чем я ожидал, – сказал голос.
– Ты неверно меня понял, – ответила она и закончила разговор. Затем, повернувшись к нам, продолжила: – Понадобятся скафандры. Ступайте в хранилище и соберите, что получится, а я пока свяжусь с Паладином. Возьмите только то, что нужно для возвращения на катер.
– А как насчет припасов?
– Обойдемся без них.
У меня был волевой пистолет, и я была рада этому, когда провожала Лагганвора до конца коридора. Я открыла хранилище.
– Если идешь с нами, тебе понадобится скафандр. Надень столько, сколько сможешь, и помоги мне унести остальное.
– Как мило, что вы и меня учли.
– Мы не учитывали. Кому-то из нас придется выкручиваться по-другому. Впрочем, это может оказаться наименьшей из наших забот.
Я указала ему на скафандр Сурт, который, на мой взгляд, подошел бы лучше, чем скафандр Прозор. Лагганвор надел все части, кроме шлема, с непринужденностью человека, который немало времени провел на кораблях, и быстро разобрался, что куда подсоединять и как обеспечить герметичность. Несмотря на мои опасения насчет обмана, с помощью которого Фура добралась до этого типа, я начала думать, что Лагганвор может оказаться не таким уж плохим дополнением к нашей команде.
– Хочешь, я подержу оружие, пока ты наденешь скафандр? – спросил он.
Я посмотрела на него с насмешливым скептицизмом: как можно быть таким наивным?
– И застрелишь меня на месте?
– И в мыслях не было. Наши интересы настолько тесно связаны, что если бы я выстрелил, то только в себя. – Его тон смягчился. – Адрана, да? Так назвала тебя та женщина, что звонила по трещальнику.
– Просто имя, – сказал я, надевая костюм одной рукой, что делало трудный процесс практически невозможным.
– Она твоя сестра? Арафура Несс. Добропорядочные дочери Мазариля, попавшие под влияние Босы.
– Ты ничего о нас не знаешь.
– Но я знаю все, что нужно знать о Босе. Изучение этой особы я сделал своим хобби. Если по моим следам идут шпионы, то я должен быть на шаг впереди.
– Тогда те же самые люди должны знать, что мы невиновны.
– Нет, они знают только, что Адрана и Арафура Несс – задокументированные жертвы Босы Сеннен и поэтому должны считаться ее соучастницами, – прецедентов хоть отбавляй. Одна из них или обе, возможно, даже заменили прежнюю Босу.
– Они ошибаются, – отрезала я. – Я была у нее в плену, это правда. Но недостаточно долго, чтобы промыть мне мозги, как она сделала это с Иллирией Ракамор. – Я влезла в ботинки и вонзила в него взгляд: – Ты наверняка все знаешь об Иллирии. Полагаю, ты уже служил у Босы, когда она забрала дочь Ракамора. Почему ничего не сделал?
– Я… не примирился с ее поступком. – Он отвел взгляд, словно я могла бы прочесть в его глазах слабость или сожаление. – Но по крайней мере, с Иллирией все случилось быстро. В каком-то смысле это было к лучшему.
– Почему она не завербовала тебя так же тщательно, Лагганвор?
Он взял еще один шлем, ботинки и систему подачи дыхали.
– Давай отнесем эти вещи Арафуре. У меня такое ощущение, что мистер Глиммери не в настроении ждать.

* * *

Двери лифта приоткрылись, Фура их раздвинула, и мы молча вышли. За лифтом было только два источника света: по стойке администратора разлилась желто-коричневая лужица, которой не хватило бы и для чтения, а сквозь стеклянные панели вращающейся двери проникал переменчивый узор ночных огней и неоновых баннеров, рисуя пастельные пятна на черно-белом плиточном полу. Не было слышно голосов, только дребезжание окон под дождем, тяжелые шаги по мокрым тротуарам и грохот проезжающих трамваев.
Мы подошли к двери, которая все еще вращалась. Это показалось мне странным, я знала, что она быстро останавливается после того, как кто-то входит или выходит.
Плосколицый портье снова лежал, уткнувшись в газету, как и накануне вечером. Фура покачала головой:
– Он мне не очень нравится, Лагганвор, но разве обязательно было вырубать его, чтобы нанести нам визит?
Металлической рукой она держала Лагганвора за рукав – крепко, как заложника.
– Это не я, – сказал он. – Я подождал, пока он отойдет от стола, а потом поднялся на ваш этаж.
Я подошла к клерку, запустила пальцы в волосы на его затылке и оторвала голову от стола. Она подчинилась с хлюпающим звуком, но не вся – немалая часть осталась прилипшей к газете. Я продержала голову достаточно долго, чтобы все стало ясно, а затем позволила ей вернуться в прежнюю позу вечного покоя.
– Уверен?
– Это был не я, – сказал Лагганвор с такой твердостью, что захотелось ему поверить. – Клянусь. Да, он мне мешал, и он был жаден, но не был ни в чем замешан. – Лагганвор перевел взгляд с меня на сестру. – То, что я делал для Босы, осталось в другой жизни. Одно дело самооборона – я бы убил, чтобы защититься от подосланного Босой врага, но в смерти этого парня я не виновен.
– Все в порядке, разумники, – произнес голос, который, казалось, я знала всю жизнь и сочла бы за счастье никогда больше не услышать. – Он и правда ни при чем. Мальчишка был на побегушках у мистера Глиммери, настало время ему пойти на повышение.
Снид все это время находился в вестибюле, его коричневый силуэт легко растворился в темном углу между кадками с растениями. У него было оружие, то самое, из которого он целился в меня в переулке, и на этот раз он не собирался рисковать.
– Если дернетесь, мисс, отстрелю вам обе руки, глазом моргнуть не успеете.
– Мистер Снид, – сказал Лагганвор, – мы с вами можем уладить дельце. Вам нужны эти женщины, а не я. Я все расскажу здесь и сейчас – в обмен на свободу.
Фура зарычала и глубоко вонзила пальцы в кожаную поверхность скафандра Сурт.
– Ты не выдашь нас, проныра!
– Позволь помочь, Снид, – продолжал Лагганвор, проигнорировав ее. – У меня даже есть подарок – знак моей доброй воли.
Он вырвался из рук Фуры, прежде чем она или Снид успели отреагировать, и вытянул правую руку в странной умоляющей манере, ладонью к потолку. А потом левой рукой ударил себя по затылку.
Его правый глаз выскочил на ладонь. И остался там, гладкий, стеклянный, – тот самый глаз, что я видела парящим в лестничной клетке, с этим странным выражением застывшего удивления. Даже я, знакомая с этой штуковиной, поддалась ее гипнозу. Я едва осмелилась посмотреть в лицо Лагганвору, и беглый взгляд подтвердил опасения: там темнела пустая глазница. Извлечение глаза не было фокусом.
Снид по-прежнему держал пистолет наведенным на меня, и, должно быть, какая-то медлительная часть его мозга наконец поняла: происходит нечто неправильное.
Лагганвор взмахнул рукой.
Шар оторвался от ладони, взлетел по дуге и завис, достигнув ее вершины.
Он парил прямо под потолком, зрачок смотрел горизонтально.
Мистер Снид пребывал в полнейшей растерянности. Он перевел мушку с меня на глаз, потом снова на меня. Шар двинулся вниз, а когда оказался на одном уровне с глазами Снида, устремился вперед и замер не далее чем в пяди от его носа. Затем начал неторопливо сокращать расстояние.
Мистер Снид прицелился в глаз, сделал шаг назад, потом еще один. Глаз скользнул вперед, нейтрализуя его преимущество. Мне этого было достаточно. Я хотела устранить препятствие; хотела, чтобы Снид умер. Достала волевой пистолет, почувствовав, как пальцы сомкнулись на рукояти. Оружие реагировало на мое желание устранить Снида; более того, оно усиливало это желание, внушая мне, что это необходимо, что это не может не произойти. Палец зудел и покалывал, пока нажатие на спусковой крючок не стало таким же естественным и неосмысляемым процессом, как дыхание. Я выстрелила в упор.
Розово-белый импульс хлестнул по нему, как статический разряд, который иногда пляшет на снастях кораблей. Мистер Снид выронил свое оружие, а потом и сам отправился следом, рухнул на землю с единственным приглушенным всхлипом.
Я подошла, выхватила пистолет из его безжизненных пальцев и бросила Фуре.
Глаз Лагганвора все еще висел в пустоте, вращаясь, как миниатюрный глобус. У меня была сотня вопросов об этой штуке – о ее происхождении и возможностях.
– Скорее всего, он пришел не один, – сказал Лагганвор. – Остальные наверняка снаружи, перекрыли все возможные пути. Я пошлю глаз вперед.
Дрон вылетел через вращающуюся дверь. Я смотрела на неподвижную фигуру мистера Снида и думала, что моя жизнь сейчас разделилась на две части: в одной я не убила человека, стоявшего передо мной, а в другой убила, и ничто не может разрушить эту границу. Конечно, Фура и другие убивали и раньше, и мы все против воли приложили руку к кровавой гибели «Лихорадки». И тем не менее, помимо сознательного принятия того, что я сделала, я ощущала какую-то мрачную торжественность, как будто только что поставила свое имя на юридическом документе с многочисленными условиями и обязательствами, уточнениями и приложениями, которые, вероятно, предопределили мою судьбу до самой могилы, но уж точно не влияют на ближайшие минуты или даже часы.
«Я убийца, – пришло мне в голову. – Раньше было иначе, а теперь я убийца».
Лагганвор поднял руку, на этот раз держа ладонь вертикально, и глаз вернулся через дверь. Взяв орган зрения двумя пальцами, наш новый союзник приподнял завесу волос и воткнул его в глазницу, как будто положил на место самую обычную вещь.

Глава 19

Люди Глиммери с оружием на изготовку стояли у веревочного моста. Я насчитала дюжину – еще ни разу не видела столько его головорезов вместе. И если они ожидали каких-то неприятностей от меня и Фуры, то, конечно же, не оставили ничего на волю случая.
Фура и я шли по бокам от Лагганвора. Мы медленно приблизились к бандитам. Фура самым вызывающим образом выпятила челюсть, хотя все, что у нее было для убеждения, это пистолет Снида.
– А где мистер Снид? – спросил тот, у кого из кармана куртки торчала трубка трещального прибора и чей сальный, скрипучий голос напомнил мне о человеке, который требовал нашего присутствия.
– Ему нездоровится, – ответила я этому дылде с лягушачьим подбородком и глубокой вмятиной на лбу, когда наша троица остановилась шагах в двадцати от веревочного моста и между нами и бандитами осталась только грязная земля.
Дождь лил как из ведра, грязная вода бежала по стене больницы коричневыми конвейерными лентами.
– Передай Глиммери: если он отпустит наших друзей и даст нам беспрепятственно добраться до причала, больше не будет никаких проблем.
Мужчина засмеялся. Сначала это был влажный горловой смех, но он набирал силу по мере того, как бандит входил в раж. Острый кадык ходил ходуном. Заразившись весельем, некоторые его приятели тоже захохотали. Но они были напряжены до предела, и я не могла не заметить, что эта компания держит на мушке не только нас троих, но и все тени и закутки за нашей спиной.
– Больше никаких проблем, ну надо же такое сказать! – Дылда согнулся пополам, как будто веселье было для него непосильным грузом. – Ты все неправильно поняла, подруга. – Ему пришлось сделать паузу, чтобы выдержать новый приступ хохота. – Проблемы будут у вас, а не у нас. А теперь кидайте на землю игрушки.
– А если нет? – спросила Фура.
– Тогда два варианта, – прохрипел долговязый, восстанавливая дыхание. – Мистер Глиммери знает, что здесь происходит, и может рассердиться, и тогда твоим друзьям не поздоровится. А еще он может приказать, чтобы мы вас шлепнули, и дело с концом.
Фура посмотрела на больницу:
– Глиммери наблюдает?
– Уж не сомневайся.
– Тогда, полагаю, он нас еще и слышит. Ты ведь слышишь, Глиммери? Мне нужно тебе кое-что сказать. Ты потребовал аудиенции, когда мы прилетели. Теперь моя очередь.

* * *

Нас впустили к нему в последний раз. Это случилось в больнице, а не в его золотом дворце, и аудиенция началась только после того, как нас обыскали, разоружили и достаточно вздрючили, чтобы мы знали свое место.
Глиммери устроил себе небольшую приемную со столом, стульями, несколькими ширмами для уединения и слугами, стоящими вокруг наготове. На столе стояли напитки и лакированная шкатулка, а кресло, в котором он сидел, было довольно громоздким – его собственное, специально принесенное.
Прозор и Сурт были живы, хотя и потрепаны, и нам разрешили осмотреть Страмбли и убедиться, что ей не причинили вреда. Эддралдер был здесь же, как и Меррикс, и он сказал, что Страмбли все чаще приходит в сознание.
– Садитесь, пожалуйста. – Глиммери указал на свободные стулья. – Нам нужно многое обсудить. Вы будете рады услышать, что катер причалил. Раненых с «Белой вдовы» везут в больницу прямо сейчас, как и тех, кто о них заботится.
Фура усмехнулась, но села.
– Неужели ты думал, что так легко заставишь нас уйти?
– Я думал, что узнаю пределы твоей решимости, и, похоже, у меня получилось. Убийство Снида – необдуманный поступок, акт отчаяния, и теперь у меня есть основания задержать вас. Капитан Рестрал будет очень благодарен. Уверен, когда он достаточно поправится, он охотно обсудит со мной раздел призовой суммы.
– Ты живешь в долг, Глиммери. Деньги тебе не помогут. Рано или поздно те же банки и картели, которые назначили это вознаграждение, решат, что им не нравится, как ты тут всем заправляешь. – Фура вздернула подбородок. – Они терпят небольшие беззакония, особенно после прошлогоднего банковского краха. Пока ты не стоишь пристального внимания. Но это ненадолго. Наслаждайся молочными ваннами и золотом, которым любишь себя окружать. Если через год еще будешь дышать, считай себя везунчиком.
Глиммери ответил на это со снисходительной улыбкой:
– У тебя самое подходящее положение для таких предсказаний. Оружия нет, команды, можно сказать, тоже. Я могу предсказать, что через год ты дышать еще будешь, но только потому, что тебя отправят в Солнечные Края и будут держать в камере, пока не выжмут до последней капли все сведения о Босе Сеннен и «Рассекающей ночь». Сомневаюсь, что это пойдет тебе на пользу. Либо организаторы охоты решат, что ты была близка с ней, но никогда не посвящалась в ее сокровенные тайны, и ты перестанешь быть полезной в качестве живого свидетеля. Либо они придут к выводу, что ты, по сути, ее нынешнее воплощение, невосприимчивое к допросам и пыткам, как невосприимчивы безумцы, и нужные сведения из твоего мозга можно выковырять разве что вилкой. И в этот момент, как ни печально, ты также станешь для них неинтересной. – Он медленно перевел взгляд на меня. – Разумеется, все это ждет и тебя. Ты с тем же успехом можешь оказаться Босой. Организаторы должны быть уверены, что не будет никаких милостей, никаких послаблений, никакого особого отношения к вам обеим. Думаю, вам предстоит жить порознь, в разных мирах, и умереть в одиночестве после пыток.
– В одном ты ошибаешься, – сказала Фура. – Я пришла сюда не без оружия.
Глиммери усмехнулся:
– Вас обыскали, на этот раз основательно. Как и ваши скафандры, и прочее снаряжение. Я велел с особой тщательностью искать вещи призрачников, поскольку ходят слухи, что они у вас есть. Я даже приказал провести смотровым камнем по твоей руке – а вдруг там что-то застряло.
– Мое оружие не в руке.
– Правда? – спросил он с видом человека, теряющего терпение, пусть даже обсуждаемая тема представляет для него некоторый интерес. – Тогда не сочти за труд, просвети нас…
Фура коснулась лица:
– Оно здесь, Глиммери. Это наш общий недуг. Светлячок.
Вид у него сделался грустный и слегка разочарованный, как будто он рассчитывал на что-то более творческое.
– Тогда я с сожалением должен сообщить, что ты ошибаешься. Я изучил светлячок во всех его обличьях. Доктор Эддралдер неустанно снабжал меня медицинской литературой, вплоть до самых старых источников. Это состояние довольно хорошо документировано, как и его прогрессирование, и возможности лечения, которые в моем случае очень сильно уменьшились. Это действительно недуг, в чем ты сама убедишься – точнее, могла бы убедиться, если бы тебе выпал счастливый шанс прожить с ним достаточно долго. Но светлячок совершенно безобиден для тех, кто им не затронут. Он не может перейти от одного носителя к другому иначе, как необычным способом. И в качестве оружия совершенно бесполезен.
– Ты не понял, – сказала Фура. – Я знаю, что такое светлячок и на что он способен. Это заставляет меня смотреть на вещи по-другому. Заставляет думать и действовать так, как я не стала бы, если бы у меня не было светлячка, – и в этом смысле он равнозначен материальному оружию.
– Ты имеешь в виду, что светлячок делает тебя чуть более безумной и оттого менее предсказуемой?
Она кивнула с несвойственной ей кротостью:
– Можно и так выразиться.
– Пожалуй, в этом что-то есть, – согласился Глиммери. – Светлячок определенно подталкивает к необдуманным действиям. Отодвигает в сторону предвидение и аналитическое мышление. Но если это так, то ты просто восстановила паритет. Это не преимущество, ведь я тоже заражен светлячком. Мы одинаково безумны и безрассудны, и любые преимущества…
Глиммери остановился на полуслове. Огромная, похожая на контрфорс мышца дернулась у основания его шеи. Он попытался заговорить, проглотил возникший в горле комок. С огромным усилием воли, как будто ощущая движение большого камня в почке, он исказил лицо в улыбке, адресованной Фуре.
– Однако вы и впрямь оказываете на меня странное влияние, мисс Несс. Я заметил это уже дважды. Ваше присутствие как будто само по себе вызывает у меня приступы.
– Я тоже это заметила. – Фура коснулась щеки. – Чувствую легкое покалывание под кожей.
– Просто покалывание? Как я тебе завидую.
– Ты не должен мне завидовать. Все будет намного хуже, ты сам говорил.
– Да, это правда. Не хочу быть пессимистом, но ты, возможно, уже вышла за рамки более ортодоксальных методов лечения. – Он заерзал на стуле, спазмы явственно простреливали его могучее тело. – Хоть я и говорю, что светлячок бесполезен как оружие, но все же допускаю, что между двумя нашими колониями спор может быть некоторое взаимодействие.
– Говорят, световой плющ светится ярче там, где его много, – сказала Фура. – Полагаю, это что-то психосоматическое.
– Психосоматическое? – Глиммери продолжал корчиться в кресле, вены на виске извивались, как светящиеся черви, такие же яркие, а может быть, даже ярче, чем окружающие следы заражения световым плющом. – Нет, я так не думаю. Эддралдер… похоже, мне понадобятся ваши услуги. Приведите Меррикс и принесите лекарство.
Эддралдер кивнул своим ассистентам, а затем опустился на колени рядом с Глиммери и очень осторожно наклонился, чтобы оценить состояние пациента.
– Кажется, это вполне терпимо, – сказал он ободряющим тоном. – Лекарство, конечно, есть, но если вы можете потерпеть…
– У меня слишком много дел. Дай мне дозу.
– Должен напомнить: каждая доза приближает следующий приступ и истощает наши запасы лекарства.
– Никаких лекций, доктор! Только не сейчас.
По лицу Эддралдера пролегли длинные вертикальные борозды, словно скобки от глаз до подбородка.
– Конечно. Но в этот раз… может, пощадим Меррикс?
– Приведите ее.
Привели девушку, принесли два золотых шприца на тарелке. И я наконец-то поняла, что оба заполнены одним и тем же лекарством. Глиммери выберет, какой шприц вколоть ему, а какой – Меррикс. Девушка постепенно слабеет от этих бесполезных инъекций противосветлячкового препарата, но ритуал гарантирует, что Эддралдер не попытается отравить пациента.
Лишняя предосторожность. Даже если бы доктор нашел какой-то способ добавить яд в предназначавшийся для Глиммери шприц или бросил Меррикс на произвол судьбы, у него не было бы никакой возможности спастись. Это захолустный мир, и люди Глиммери неусыпно контролируют его вход и выход. Идеальное средство принуждения. Даже лучше, чем если бы Эддралдера заставили вводить препарат самому себе, – это быстро сделало бы его бесполезным.
Глиммери без колебаний схватил шприц и воткнул иглу себе в предплечье, где уже взбугрились вены. Когда препарат подействовал, он потянулся за лакированной коробочкой, в которой лежала палка.
– Сделайте ей укол, доктор Эддралдер, – с трудом выдавил он. – На этот раз предоставлю вам удовольствие.
– Пожалуйста, не заставляйте меня, – сказал Эддралдер.
Глиммери стиснул зубы, едва способный говорить, – лекарство уже действовало.
– Может, хотите, чтобы это сделал кто-нибудь из людей Снида?
– Нет, – сдался Эддралдер.
Он взял руку, которую Меррикс протянула без сопротивления, даже не взглянув на него, даже не вздрогнув, когда он ввел иглу и нажал на поршень.
Секунду или две спустя Меррикс начала задыхаться, ее глаза побелели, зрачки закатились в глазницы. Эддралдер коснулся ее запястья, прошептал мольбу о прощении и снова повернулся к Глиммери. Двое слуг увели дрожащую Меррикс и опустили на ближайший стул, один из них поддерживал ее голову.
– Это пройдет, – сказал Эддралдер Глиммери.
Тот вынул из шкатулки палку, посмотрел на Эддралдера и кивнул, прежде чем сунуть ее в рот. Его челюсти сжались с пугающей силой, словно движимые каким-то совершенно первобытным, унаследованным от рептилий рефлексом.
Эддралдер извлек черный сверток из кармана хирургического халата и развернул его на столе. В нем было шесть золотых шприцев.
Препарат против светлячка, как мы уже убедились, был столь же жесток, как и сама болезнь. Но конвульсии продолжались недолго, десять-двадцать секунд, и я заметила, что Глиммери чуть полегчало, – верный признак того, что худшее позади, по крайней мере до следующего приступа и следующей дозы.
И тем не менее в происходящем постепенно стало заметно нечто неправильное. Глиммери успокоился, но глаза расширились. Он все еще крепко сжимал палку в зубах.
Эддралдер уже надел хирургические перчатки. Одной рукой он опустил нижнюю челюсть Глиммери, что потребовало немалых усилий, а другой вытащил палку и вернул ее в шкатулку.
– Никто не должен прикасаться к нему без перчаток, и даже от перчаток следует избавляться очень осторожно. – Он с привычной легкостью снял перчатки, ни разу не коснувшись пальцами кожи пациента, и бросил их в шкатулку. Закрыл крышку, щелкнул замочком и снова сосредоточился на Глиммери. – Я не мог ввести яд в шприц, не подвергая опасности Меррикс. Но я мог покрыть веревку на твоей палке очень сильным токсином. Он вызвал медленный паралич, который в конце концов дойдет до сердца. – Он указал на шесть шприцев. – Конечно, есть противоядие. Одна из этих инъекций обратит действие токсина вспять, по крайней мере до такой степени, что ты сможешь довольно неплохо восстановиться. Тогда твоей единственной заботой будет светлячок. Но боюсь, тебе придется обратиться за помощью к другому врачу.
Слуга в темном одеянии подскочил и направил на Эддралдера пистолет. Один из стоявших возле Меррикс схватил ее за волосы и запрокинул ей голову с такой яростью, что, даже корчась в конвульсиях, девушка ахнула от боли.
Но Глиммери мотнул головой из стороны в сторону.
– Он все понимает, – сказал Эддралдер, отталкивая пистолет. – Его жизнь зависит от одного из этих шприцев. Вот что я тебе обещаю, Глиммери, пока еще остаюсь твоим врачом. У тебя около шести часов, чтобы ввести правильный препарат. Потом ты либо умрешь, либо твое состояние станет таким дрянным, что от противоядия будет уже мало толку. Дело твое дрянь, Дело-Дрянь. Как звучит, а? – Эддралдер встал. – Ты обеспечишь сестрам Несс, их товарищам, раненой, Меррикс и мне беспрепятственный проход к порту. Ты предоставишь им все, о чем они попросят, и мы улетим. Как только окажемся в безопасности, я сообщу, какой шприц использовать. Ты, конечно, волен рискнуть. Предоставляю твоему воображению решать, как на тебя подействует содержимое любого из пяти шприцев.
Парализующий токсин явно брал свое, но все же Глиммери сумел заговорить:
– Ты…
– На твоем месте я бы поберег силы, – сказал Эддралдер не без присущей врачам доброты. – Они тебе понадобятся. А вот еще ряд условий вдобавок к уже предъявленным, они тоже не обсуждаются. Я возьму в больнице лекарства – ровно столько, сколько нужно для наших ближайших задач. Сестрам Несс будет предоставлено вакуумное снаряжение для всей компании, включая Меррикс и Страмбли. Обойдемся без обмана, без уловок. В твоих интересах обеспечить беспрепятственный вылет, ведь чем скорее мы окажемся в безопасности, тем скорее я смогу послать информацию, от которой зависит твоя жизнь. Это понятно?
Ценой героического напряжения воли Глиммери удалось кивнуть.
– Очень хорошо, – сказал Эддралдер. – Я думаю, мы пришли к соглашению. – И обратился к Фуре: – Наш уговор в силе, капитан?
Похоже, этот вопрос застал Фуру врасплох, но она сохранила самообладание самым похвальным образом.
– Да… Он в силе, доктор.
Она вонзила в меня вопросительный взгляд, но это продлилось всего лишь миг, и вряд ли еще кто-нибудь заметил.
– Хорошо, – сказал Эддралдер. – Тогда приступим. Мистер Глиммери будет благодарен нам за то, что мы не задержались ни на минуту сверх необходимого.
Мистер Глиммери смотрел на нас глазами, которые от ужаса расширились еще больше. У него синели губы, ему было все труднее дышать. Наверное, в тот момент он хотел сказать нам очень многое.
– Один из шести, – сказала я, кивая на шприцы.

Глава 20

Люди Глиммери пошли на сотрудничество неохотно. Доктору Эддралдеру позволили взять переносную аптечку, которую он набил до отказа, а Прозор и Фура позаботились о том, чтобы у всех нас было необходимое вакуумное снаряжение для недолгого перехода к катеру. Это оказалось проще, чем я ожидала, хотя потребовалось несколько минут, чтобы нужные части были доставлены в больницу. Глиммери, должно быть, держал запас деталей для скафандров у себя во дворце на случай, если ему и его помощникам срочно понадобится выйти в вакуум. Когда мы закончили сборы, нас оставили в покое. Правда, это был относительный покой: головорезы Глиммери стояли вокруг нас с пистолетами и клинками, страстно желая ими воспользоваться, но уловка доктора Эддралдера окутала нас завесой, непроницаемой, как поле шарльера. Если бы ненависть можно было разлить по бутылкам, мы могли бы обеспечить себя ею на всю жизнь. Меня редко так презирали, как в те последние минуты.
Доктор Эддралдер попытался успокоить Меррикс, когда ее облачили в скафандр. Он ввел препарат, который частично ослабил действие предыдущей инъекции, но девушка все еще пребывала в ступоре. Шла, как сомнамбула, и глаза были пусты; казалось, ее разум и тело сильно удалены друг от друга. Я сочувствовала ей, так как видела, через какие муки ей пришлось пройти, и боялась гадать, сколько разума осталось в ее голове; лишь дала себе слово, что мы сделаем для нее все возможное. На «Мстительнице» у нее не будет особых удобств, как и гарантированной безопасности, но уж точно с нами ей будет куда легче жить, чем в обществе Глиммери.
Так я говорила себе, и тогда мне даже удавалось в это верить.
Страмбли пребывала в сознании, но в сознании крайне рассеянном, и сразу стало ясно: нам не удастся надеть на нее скафандр. На ране оставалась толстая повязка, и к нашей подруге еще не вернулась способность ходить. После недолгой консультации с Эддралдером было решено, что она вернется на корабль так же, как прибыла в больницу. Я прошептала ей несколько ободряющих слов, когда мы уложили ее в грузовой сундук, оставив крышку открытой. Не хотелось, чтобы она подумала, будто ее запирают в гробу.
На Лагганворе был скафандр Сурт, и было бы слишком сложно произвести обмен. Так что Сурт и Прозор довольствовались деталями, доставленными из дворца, а мы с Фурой нашли шлемы, достаточно удобные, чтобы добраться до катера. Нашим последним требованием было вернуть наше собственное оружие и кое-что добавить в качестве страховки. Глиммери к тому времени был уже не способен дать устный ответ, но кое-как просигнализировал свое согласие. Его состояние было плачевным, и я подумала, не слишком ли оптимистичен этот шестичасовой срок. Но наверняка Эддралдер все знает, что делает; наверняка им учтен каждый этап прогрессирования паралича. И конечно же, у Глиммери найдется слуга, способный сделать ему укол.
Прошло не более получаса после того, как Глиммери вцепился зубами в палку, и мы с Фурой, завершив сборы, вернулись к нему. Он по-прежнему сидел в своем кресле, набухшие мышцы оцепенели. Вокруг суетились подчиненные, не зная, что и предпринять. На самом деле у них был только один способ уменьшить дискомфорт хозяина: на свой страх и риск выбрать один шприц из шести.
Фура подошла к Глиммери, склонилась над ним вплотную:
– Все, чего мы хотели, – это вылечить Страмбли. Да, у меня были свои дела с Лагганвором, но это не должно было стать твоим делом. А теперь посмотри на себя.
Глиммери попытался заговорить, но изо рта вырвалось лишь глухое бульканье. Фура тыльной стороной перчатки вытерла слюну с его губ, нежно, как мать, ухаживающая за младенцем.
– Только подумай, насколько было бы лучше, – продолжала она, – если бы ты не мешал нам. Надеюсь, это послужит тебе уроком. Никогда не пытайся прыгнуть выше головы. – Она выпрямилась и отчеканила: – Мы больше не встретимся, так что пусть это будет прощание. Я Арафура Несс. Я уничтожила Босу Сеннен и захватила ее корабль, но это не значит, что я стала тем, кем была она. Я никогда не хотела взять ее имя и перенять ее обычаи. И я так не поступлю. И без того дел полно. – Она улыбнулась ему сверху вниз. – Все же должна признаться в том, что одна черта ее характера восхищала меня. В разгаре своего безумия она всегда была готова совершить необходимые действия. Так теперь поступаю и я, если от этого зависит мое выживание. Ты совершил очень серьезную ошибку, возомнив, что способен справиться с нами.
– Прощайте, мистер Глиммери, – сказала я.
Мы покатили Страмбли к лифту. Лагганвор и Эддралдер помогали Меррикс, а Сурт и Прозор, энергично тыча пистолетами и клинками, предупреждали любые резкие движения в нашу сторону. Лифт доставил нас на самый нижний уровень больницы, откуда мы беспрепятственно добрались до веревочного моста, спускающегося в Порт Бесконечный. На протяжении долгих, трудных минут, которые потребовались, чтобы протащить по мосту Страмбли, мы были как никогда уязвимы. На другом конце нас поджидал тот же отряд головорезов, и я подумала, что могут случиться неприятности. Но их явно предупредили. Они расступились перед нами.
– Молитесь, чтобы он продержался, пока вы не доберетесь до корабля, – процедил обладатель лягушачьего подбородка. – Если он умрет, я не дам никому из вас и пяти секунд.
– Он продержится шесть часов, – сказал Эддралдер, останавливаясь, чтобы открыть зонтик. – Я очень редко ошибаюсь в расчете доз, а в данном случае особенно старался. Он получит необходимую информацию, как только капитан Несс сочтет, что нам не грозят никакие репрессивные меры. А теперь, джентльмены, не окажете ли любезность, не проводите ли нас до пристани?
– В сторону! – раздался возглас. – Раненых несут!
Они поднимались по грязному склону, приближаясь к больнице. Одни в вакуумных скафандрах, а другие в плащах с капюшонами; кто-то шел сам, кому-то помогали. А некоторые с трудом катили тележки с телами, покрытые одеялами, и под этими одеялами угадывались очертания тел. Дождь превратил скафандры в блестящие манекены, он струился с плащей и с импровизированных навесов над тележками. Катившие скользили по жирной земле. Замыкали шествие, сгибаясь на крутом склоне, двое в плащах; они двигались знакомой шаркающей поступью.
Мы замедлили шаг. Фура и я, шедшие по бокам от тележки Страмбли, продвигались вперед по коварной земле, пока не сократили вдвое расстояние до группы капитана Рестрала. Я не нуждалась в подтверждении, что это были они.
– Стой, где стоишь, – приказал один из ходячих раненых командным голосом, но надломленным, как у человека, дошедшего до предела своих возможностей. – Мы знаем, кто вы. Немедленно сдавайтесь.
Ростом он был не меньше Эддралдера и носил вакуумный скафандр до шеи, но без шлема. Ему было на вид лет шестьдесят пять – семьдесят. Лицо, некогда аристократически утонченное, а теперь осунувшееся, несло на себе печать отчаяния; над высоким лбом, испещренным пигментными пятнами, топорщилась копна белых волос. Правой рукой он нацелил на нас длинноствольный пистолет, а левой не было: рукав скафандра заканчивался грубо заваренным обрубком, наплывы металла поблескивали – сразу видно недавнюю работу.
– Капитан Рестрал, я полагаю? – спросила Фура. – Слышала, что вы получили ранение, сэр.
– Сдавайтесь, – повторил мужчина, переводя пистолет с одной из нас на другую. – Кто из вас Адрана Несс? А кто другая?
– Я Адрана, – сказала я. – И я очень сожалею о случившемся, капитан Рестрал. Но мы не сдадимся. – Я склонила голову набок, глядя на людей у основания веревочного моста. – Скажите им!
Долговязый бандит сложил ладони рупором и заревел, перекрывая шум дождя:
– Они под защитой мистера Глиммери. Их нельзя задерживать по пути в порт. Высокий, док Эддралдер, впрыснул Глиммери яд, и если они не выйдут в открытый космос, он не скажет, как его нейтрализовать.
Рестрал слушал, и дождь струился по его лицу, облепленному длинными прядями волос. Он поднял культю с серебристым торцом, как будто хотел стереть влагу с глаз, но забыл о своем увечье.
– Это правда, доктор?
– Да, и я сдержу обещание. Но нам нужен проход. Мне жаль ваших раненых и жаль, что я не смогу позаботиться о них. Но их будут лечить в меру возможностей больницы.
Из толпы вышел человек намного моложе капитана. Я заметила, что в пути он помогал другим – похоже, не пострадал. Он был немного ниже меня ростом, и вместо вакуумного скафандра на нем была обычная корабельная одежда: брюки, рубаха и ботинки со шнурками, все теперь грязное и мокрое, как будто он несколько раз поскользнулся, пока шел сюда от пристани.
– Адрана Несс? – спросил он, встретив мой взгляд. – Я Часко. Я говорил, что буду рад познакомиться с тобой, и теперь рад возможности поговорить лицом к лицу. Надеюсь, вы с сестрой сгорите за то, что натворили.
Я не могла с уверенностью сказать, моложе он или старше меня, но вряд ли разница составляла более трех лет, потому что его лицо было гладким, мальчишеским, хоть на нем и остались следы недавних испытаний. Я не назвала бы его красавцем по общепринятым критериям, но было в чертах что-то приятное: смирение и открытость, которые при других обстоятельствах заставили бы меня думать о нем хорошо, пусть я и упрекала бы себя за то, что поддалась такой обезоруживающей внешности.
– Часко, – сказала я, стараясь вложить все свое существо в голос и выражение лица, – мы не хотели этого делать. Это была ошибка – нелепая ошибка. Ты должен мне поверить.
– Я бы с удовольствием, – сказал он, глядя мне в глаза. – Похоже, ты и сама в это почти веришь.
– Клянусь, целились мимо корпуса «Белой вдовы». Хотели повредить только ваши периферийные паруса. И уж тем более не собирались атаковать «Лихорадку». Даже понятия не имели, что она там.
– Если бы вы стреляли картечью, я бы с этим согласился. Но это были пробивающие корпус снаряды. У них есть только одно предназначение: убивать и калечить. Это было преднамеренное, хладнокровное возмездие, совершенно несоразмерное с тем незначительным ущербом, который мы нанесли вам.
– Мне жаль капитана Рестрала, – сказала я, кивнув на высокого мужчину. – И других ваших раненых. Но такая травма… – Я запнулась, не желая озлобить их еще сильнее. – В космосе, Часко, бывают несчастные случаи, даже с лучшими из нас.
– Это не капитан Рестрал, – мягко возразил Часко.
– Мне сказали, что он выжил.
– Выжил. Тебе показать? Это мистер Тренслер, наш старший штурман и парусный мастер. Он потерял часть руки, но, как ты и сказала, в космосе бывают несчастные случаи. Капитан Рестрал здесь.
Мне не следовало позволять, чтобы он подвел меня к тележке, но я это сделала. Над ней был навес, полотнище, растянутое между четырьмя вертикальными стойками, а под навесом лежала полностью укрытая одеялом фигура. До этого момента я не приглядывалась к ней, но теперь, когда она стала единственным объектом моего внимания, я поняла, что под одеялом не целый человек. Слишком многого не хватает, и одеяло расстелено по тележке там, где должно бы повторять контуры тела. И все же это был не труп, а живой человек, судя по тому, как о нем заботились.
– Покажи ей, – грубовато велел коренастый мужчина с недельной щетиной на лице и повязкой на темени.
– Она уже поняла, – сказал Часко.
– Все равно покажи.
Часко подошел к ближнему торцу тележки и с осторожностью откинул одеяло с головы лежащего. По какой-то ужасной милости обстоятельств капитан Рестрал был без сознания. То, что мне открылось, свидетельствовало о серьезности его ран. Однако мне не пришлось увидеть самое худшее, потому что плотно прилегающая маска скрывала всю нижнюю половину его лица, от носа до шеи. Глаза не пострадали. Веки были смежены, и мне показалось, что он спит спокойным сном.
– Веришь ты мне или нет, Часко, – проговорила я, – но все же передай ему: мы не та команда, которую он искал, и это был несчастный случай.
– Я передам твои показания, – передал Часко, опуская край одеяла.
Он делал это недостаточно быстро, а может, это я недостаточно быстро отвела взгляд. Рестрал открыл глаза. Было мгновение, когда он смотрел на меня с безразличием, как смотрят в первую минуту после пробуждения. Во взгляде не было ни узнавания, ни ненависти. Затем глаза сузились, как будто тревожная мысль совершила свой первый набег на его разум. Они снова расширились, веки затрепетали, и мне показалось, что под маской он беззвучно закричал от ярости и боли.
Я отстранилась. Земля была предательски скользкой, я потеряла равновесие и выронила волевой пистолет. Колени и ладони ударились в грязь, дождь хлынул за шиворот. Часко шагнул вперед и наступил на пистолет, вдавив его в размякшую землю. Затем наклонился и рывком поставил меня на ноги, крепко держа за руку. От этого его ладонь, и без того грязная, испачкалась еще сильнее.
– Если это была ошибка, – холодно сказал он, – то надеюсь, что суд обойдется с вами справедливо. Но я бы не рассчитывал на помилование. Я бы сбежал – со всех ног, не оглядываясь. Вы же так и собираетесь сделать?
– Вы нас неправильно поняли, – сказал я, задыхаясь после падения. – Ты меня неправильно понял, Часко.
Эддралдер подошел, и укрыл меня зонтиком, и положил свободную руку мне на плечо.
– Мы не можем задерживать этих пациентов ни на минуту, Адрана.
– Вы на их стороне? – спросил Часко.
– Волею обстоятельств. И мне очень не хочется продлить мое пребывание здесь.
– Ну, так молитесь, чтобы ваши новые союзники не задавали слишком много вопросов о вашей связи с Глиммери, – сказал Часко. – У нас было достаточно времени на подготовку к прибытию, и эта подготовка включала в себя изучение вашей биографии, доктор Эддралдер.
Его слова встревожили меня, но я не хотела поддаться уловке, цель которой – тянуть время.
– Нам пора.
Часко повернулся, чтобы видеть, как наша группа проходит мимо гораздо более многочисленного отряда с «Белой вдовы», но говорить было не о чем. Вернее, я могла бы выразить тысячу протестов, привести тысячу доводов в нашу защиту, тысячу раз попросить о понимании, но это не оказало бы ни малейшего воздействия ни на Часко, ни на его товарищей. С тем же успехом наша репутация могла быть высечена на каменном теле шарльера и защищена полем. Боса смеялась над нами, подумала я, над нашей дерзостью и глупостью, когда мы думали, что можем захватить ее корабль и не получим ничего в придачу. Что бы мы сейчас ни сказали или ни сделали, это будет расценено как очередная уловка пиратской королевы.
И тут раздался голос, похожий на шелест сухих веток:
– Мисс Арафура Несс, мисс Адрана Несс.
Это был один из ползунов, замыкавших группу. Они повернулись к нам. Дождь собирался в складках их плащей, и под темными, как вход в пещеру, капюшонами угадывалось шевеление ротовых щетинок и сенсорных придатков.
– Мистер Скрэббл, мистер Фиддл, – сказала Фура, угадав, что это те самые инопланетяне, которые позаботились о трупе мистера Каттла. – Можем ли мы выразить наши соболезнования, прежде чем уйдем? Вы знаете, что это дело рук мистера Снида, а не наших?
– Вы не несете ответственности за само преступление, – сказал ползун слева. – Но вы были зачинщиками событий, которые ускорили его.
– Это неправда, – сказала я. – Мы не просили Каттла выступить против Глиммери.
– Без вас этого бы не случилось, – возразил другой ползун.
– Я убила Снида, – сказала я, убирая с лица грязную прядь волос. – Вы ведь уже в курсе, правда? Я прикончила человека, который убил вашего друга… или союзника, или кем там вы его считаете. Теперь мы квиты.
– Снид был орудием, – сказал первый. – А что с человеком, который его направил?
Фура склонила голову набок:
– Он там, наверху. Можете подняться и встретиться с ним, если хотите. Но вряд ли от этого в ближайшее время будет толк.
– Погодите! – Я вдруг заподозрила неладное. – Вы не можете убить его, если таков ваш план. Не раньше, чем мы выберемся в открытый космос.
– Арафура Несс. Адрана Несс.
– Да? – ответила Фура.
– Этот человек с вами? Лагганвор?
Лагганвор шагнул вперед. Шлем он держал в руке, готовый накинуть его на шейное кольцо скафандра. Длинные волосы облепили лицо.
– Не задерживайте нас, мистер Скрэббл, – обратился он к первому ползуну. – И не трогайте Глиммери ни единым усиком, пока эти люди не доберутся до своего солнечного парусника и не отправятся в путь.
– У вас есть информация, – сказал мистер Фиддл. – Сведения, полученные от Босы Сеннен.
– Эти сведения могут нанести серьезный ущерб экономической стабильности, – добавил мистер Скрэббл.
– Может, и так. – Лагганвор непринужденно пожал плечами в скафандре. – Право, не знаю. Она ведь не все мне рассказывала. Может, я знаю кое-что про пистоли, а может, и нет. – Он бросил извиняющийся взгляд на Фуру, и та нахмурилась. – Понимаю, что вы хотите заставить меня замолчать, разумники. Ну так пристрелите меня прямо здесь. Не станете? Как же неудобно, что приходится действовать в рамках закона и порядка, даже в такой глуши. И уж никак нельзя выйти за эти рамки стольких честных свидетелей, подчиненных капитана Рестрала. Так что придется отпустить и меня, и Фуру, и Адрану.
– Позвольте нам продолжить путь… – настаивал Эддралдер.
– Капитан Несс, – властным тоном обратился мистер Скрэббл к Фуре, – можете идти. Но вы прекратите поиск Скряги. Он может принести вам только неприятности.
Фура помолчала секунду-другую, потом кивнула:
– Хватит с меня проблем, мистер Скрэббл.
– Тогда желаем вам удачного плавания.
На этом мы расстались с пришельцами и командой капитана Рестрала. Эддралдер торопил нас – похоже, не хотел подвергать свои расчеты слишком строгой проверке. Когда мы оказались в лабиринте улиц и переулков, Лагганвор вынул глаз и послал его вперед, желая убедиться, что никому не хватило глупости устроить засаду. Он очень хорошо знал эти места и вел нас безошибочно, как будто заранее наметил надежный маршрут, с учетом коротких путей, тупиков и вероятных укрытий. Несколько раз у поворотов он останавливался, поднимал руку и ждал, когда глаз вернется в ладонь. Тогда Лагганвор шептал очередную команду, и дрон улетал вперед, высоко над оградами и крышами. Однажды я увидела яркую голубую вспышку, и в противоположном от нас направлении, визжа, убежала собака с опаленной шкурой.
– Он может убивать? – спросила я его.
– Только если очень точно нацелить, – сказал Лагганвор, оборачиваясь. – Куда лучше годится для пассивного наблюдения или слежки. Видит практически в любых условиях, передает информацию минимум на половину лиги, даже если находится под землей или в плотной застройке. Обычно мне достаточно знать, что находится впереди или позади, чтобы обходиться без применения.
– Удивительно, что Боса дала тебе такую игрушку, не имея стопроцентной уверенности, что ты не пойдешь против нее.
– У нее не было причин сомневаться в моей преданности. Кроме того, глаз и ей был полезен. Особенно в шарльерах – мы могли отправить его в любую мышиную нору, и он никогда не переставал работать.
Я кивнула, подумав о преимуществе, которое должен был дать глаз Лагганвору, когда тот входил в комнату Фуры. И о том, что он мог бы легко обернуть ситуацию в свою пользу, когда готовилась выстрелить в него через стену. Возможно, он не ожидал засады и был застигнут врасплох. Когда Фура прижала нож призрачников к его горлу, видимо, пропало всякое желание рисковать.
И все же во мне копошился червячок сомнений.

Глава 21

Мы без труда добрались до порта и оказались наконец на борту нашего катера. Будь у Глиммери больше времени, он бы, наверное, устроил диверсию или опустошил топливные баки, но он планировал захватить и нас, и «Мстительницу» и опасался, что любая ошибка приведет к бегству корабля. Откуда было ему знать, что Тиндуф и Паладин вряд ли справятся с управлением без нашей помощи.
Хотя на борту была раненая, а топлива осталось не больше, чем на Грохотуне, Фура не жалела ракетные двигатели. Она врубила такую тягу, что пластины и заклепки корпуса стонали от напряжения, и Колесо Стриззарди стремительно удалялось от нас. Даже для тех из нас, кто привык болтаться в металлическом гробу, это было серьезным испытанием. Нам едва хватило времени пристегнуться, и к утру каждому предстояло обзавестись обширной коллекцией синяков. Доктору Эддралдеру и Меррикс, начинающим космическим путешественникам, пришлось особенно тяжко. Даже Лагганвор провел в Колесе достаточно времени, чтобы забыть сомнительные удовольствия ракетной навигации, с ее похожей на идеальную пытку чередованием многократных перегрузок и невесомости, выворачивающей желудок наизнанку. Тем не менее любые неприятности казались мне справедливой платой за избавление от общества Глиммери.
Фура включила канал трещальной связи между катером и кораблем.
– Паладин, подметала засек нас?
– Я вас вижу, капитан Маранс, – донесся из общего динамика низкий голос робота. – Мистер Тиндуф уже получил известие о вашем скором возвращении и воспринял это как распоряжение приготовиться к старту. Передать ему что-нибудь?
– Нет, Паладин, пока этого достаточно. И больше не нужно называть меня капитаном Маранс. Капитан Несс – это все… – Она замолчала, спохватившись, и огляделась, и встретила мой взгляд, и отвела глаза. – Возвращаемся к прежнему порядку, Паладин. На время.
– Хорошо, мисс Арафура.
Я расстегнула ремень, чтобы наклониться к решетке на консоли.
– Паладин, это Адрана. В ближайшие несколько часов нас не должны преследовать, но я хочу убедиться, что у «Белой вдовы» не возникнет дурацкого желания отправиться за «Алой…» – я хотела сказать, за «Мстительницей», когда мы пойдем под всеми парусами. – Я вздрогнула и улыбнулась, осознав свою ошибку. – Просто оговорилась.
– Что еще? – спросила Фура.
– Я просчитал все возможности, мисс Адрана, – сказал Паладин, – и ситуация полностью в нашу пользу. Судно слишком повреждено, чтобы пытаться преследовать нас. Даже если бы на «Вдове» уцелели все паруса и ионные двигатели, у нее не было бы никаких шансов атаковать нас.
– Позаботься о том, чтобы так было и впредь, – сказала я. – И проверяй близлежащее пространство с помощью подметалы – возможно, есть и другие отчаянные головы, желающие нас слопать.
– Можно этого не опасаться, – сказал Лагганвор, пристегнувшийся ремнями за моей спиной. – В радиусе тысячи лиг от Колеса Стриззарди все уже знают об уловке доктора со шприцами.
– Сдается, многие не прочь увидеть Глиммери мертвым, – ответила я.
– Таких немало, конечно. Однако Глиммери – мозг организации, и она не рухнет в тот момент, когда он умрет. Голова змеи может нанести ядовитый укус даже после того, как ее отсекли от тела. Его враги не рискнут сразу поднять мятеж. Кроме того, у Глиммери один шанс выжить из шести – если он и его люди перестанут надеяться на известия от доктора Эддралдера, им может показаться, что это не так уж мало. Отличный план, доктор. Я вас поздравляю.
– Я бы сделал это раньше, будь у меня возможность сбежать, – кивнул в мою сторону Эддралдер. – Ради Меррикс, не ради себя. Человеку в моем положении нетрудно синтезировать яд.
– Тот человек из команды капитана Рестрала сказал странные слова, – произнес Лагганвор.
– Ты имеешь в виду Часко, чтеца костей? – спросила я, повернувшись к Лагганвору и доктору Эддралдеру, сидевшим по разные стороны прохода. – Вряд ли стоит придавать этому значение. Парень полон злобы. Ты же видел, как он на меня накинулся.
– И все же… – заговорил Лагганвор, но затем покачал головой и улыбнулся, словно решив вернуться к этой теме позже. – Ты права, Адрана: не нужно беспочвенных обвинений.
Наконец Фура заглушила ракетные двигатели, экономя остатки топлива для стыковки с «Мстительницей».
– Тридцать минут, – сказала она.
– Теперь мы в безопасности? – спросил Эддралдер.
Фура настроила гироскоп.
– Я не скажу, что мы в безопасности, пока между нами и этим миром не будет пятьдесят миллионов лиг.
– По моим подсчетам, прошло уже девяносто минут с того момента, как на Глиммери начал действовать токсин. Возможна некоторая погрешность, но я не хотел бы слишком полагаться на нее. Могу я связаться с больницей по трещальнику?
– Не сейчас, доктор.
– Я вынужден настаивать.
– Прекратите. Пусть он еще немного попотеет, а потом пошлете весточку.
– Восхищен вашей решимостью, капитан Несс. Но не заставляйте меня нарушить обещание. Я напомню вам в ближайшее время. – Доктор Эддралдер наклонился вперед, чтобы положить руку на плечо дочери. – Все в порядке, Меррикс. Теперь будет лучше. Мы можем помочь этим людям.
– Лагганвор, – сказала я, – ты так и не объяснил нам, как тебе удалось ускользнуть из-под влияния Босы. Теперь у нас есть немного свободного времени, вот и расскажи, как ты совершил этот уникальный подвиг.
Фура бросила на меня подозрительный взгляд, как будто я, сомневаясь в рассказе Лагганвора, оспаривала и фундаментальную часть ее собственного суждения.
– Тут нет никакой тайны, – произнес Лагганвор после короткой паузы. – Теперь я с удовольствием выложу все до мелочей. Жду ваших вопросов. В конце концов, что вы на самом деле обо мне знаете?
– Маловато, – кивнула я.
– Но с каждым часом узнаете все больше, и рано или поздно у нас появится основа для доверия. Думаю, все пройдет намного легче, когда мы окажемся на борту «Рассекающей» и вы убедитесь, что там повсюду отпечатки моих пальцев. Я провел на ней годы и знаю ее лучше, чем некоторые из вас.
– Но как же ты сбежал? – спросила Прозор, сидевшая в одном из кормовых кресел.
– Подвернулась возможность, вот и сбежал. Боса всегда зависела от случайных деловых контактов с отдаленными мирами, хотя предпочла бы обходиться без них. Не все можно извлечь из шарльеров или захваченных кораблей. Рискну предположить, вы и сами уже это поняли.
– Мы справляемся, – сказала Сурт.
– Тем не менее вы действуете в аналогичных условиях. Босе требуются… требовались агенты вроде меня, чтобы пробираться в те места, куда путь ей был заказан, чтобы сбывать добычу и запасаться всем необходимым. И обойтись без таких агентов она не могла.
– Боса подчинила команду своей воле, – сказала я. – Как вышло, что ты оказался невосприимчив?
– Насчет команды ты права. На самом деле подчиненные любили ее так же сильно, как и боялись. Но методы, которыми она пользовалась, никогда не применялись к агентам, которых ей приходилось посылать в миры. Не обладай мы большей свободой воли, не смогли бы выполнять свою работу. Боса ходила по лезвию бритвы. С симпатетиками – чтецами костей – было то же самое, но их она могла держать на коротком поводке внутри корабля. А нас – нет. Когда она отправляла агента с поручением и полными карманами пистолей, всегда была вероятность, что агент ей изменит.
– Она бы никогда с этим не смирилась, – сказала Прозор.
– У нее не было выбора, – отрезал Лагганвор, почти утратив самообладание. – Или заключай сделки с мирами, или умри, и мы были ее единственным инструментом. Она сдерживала нас путем минимальной обработки, с помощью достойных вознаграждений и еще более достойных наказаний, если мы ее подводили.
– Вознаграждений? – переспросила я.
– На борту корабля со мной обращались, как с королем. Отдельная каюта, двойная доля призовых денег, возможность командовать матросами и доступ к капитанскому уху, когда ей требовался совет. Это была хорошая жизнь, учитывая тот факт, что я был вне закона, во власти тиранши, которая заводилась быстрее, чем с полутыка. И все же я ни разу не вызвал ее гнев. Хорошо играл роль и никогда не давал повода усомниться в моей лояльности. – Он помолчал. – Она пользовалась услугами врача, затерроризированного, как и все прочие. Однажды он допустил ошибку: неправильно рассчитанная доза убила мастера ионных двигателей. – Он улыбнулся доктору. – Видите ли, он был не так скрупулезен в расчетах, как доктор Эддралдер.
Эддралдер молча наблюдал за ним.
– Боса не знала о проступке, – продолжал Лагганвор. – А я знал. Я же видел, как небрежен он был с дозированием. И мы пришли к джентльменскому соглашению: я не донесу Босе, а за это он даст мне противоядие. Такую настойку – одна капля в сутки чуть сбавит силу препаратов, применяемых Босой для обработки экипажа. Я получил свободу воли – немного, но достаточно, чтобы понять: у меня на этом корабле нет будущего, я обречен рано или поздно разочаровать Босу и погибнуть. Вместо того чтобы пассивно ждать конца, я решил удрать с корабля.
– На Колесо Стриззарди? – Вспомнив прочитанное в личных дневниках Босы, я надеялась подловить Лагганвора.
– Нет. Все случилось в десяти мирах отсюда. Я бы нипочем не сбил ее со следа в таком месте, как это. Я тщательно выбрал момент, когда ей потребовалось срочно уходить, – Боса не могла немедленно пуститься за мной в погоню без риска быть обнаруженной. Я перескакивал с мира на мир, постоянно оглядываясь и зная, что она никогда не откажется от мысли наказать отступника. Но, похоже, на протяжении какого-то времени у нее были другие забавы…
– Почему ты остался здесь, так близко к Пустотной стороне? – спросила Сурт.
– Прыгал по камешкам и допрыгался – угодил в мир, откуда сложно сбежать. Я не ожидал, что его посещает так мало кораблей и еще меньше держит курс в Солнечные Края или их окрестности. Казалось бы, что мешает состоятельному человеку оплатить рейс? Но я был вынужден соблюдать осторожность. Все это время, месяц за месяцем, я радовался каждому прожитому дню, не сомневаясь, что рано или поздно Боса узнает мое местонахождение и прилетит за мной. А если не Боса, то агенты банковских концернов и торговых картелей, твердо решивших выследить ее, – тех самых людей, которые спонсировали бедного капитана Рестрала и его товарищей. Я очень внимательно следил за приближающимися судами… Особенно интересуясь теми, что имели сомнительное происхождение и летели со стороны Пустоши.
– И вот роковой день настал, – сказала я.
– В моей судьбе случилась перемена, – ответил Лагганвор, искоса взглянув на доктора Эддралдера. – И не только в моей. Но скажи мне… как, во имя разделенных миров, вам удалось с нею справиться?
– Легко, – ответила Фура. – Она взяла кое-что мое без разрешения, а я это вернула с процентами.
Еще через двадцать минут мы оказались в пределах видимости «Мстительницы». Фура снова запустила ракетные двигатели, замедляя наше приближение. Затем она развернула катер, готовясь к стыковке хвостом вперед. Прижавшись лицом к иллюминатору, Лагганвор разглядывал корабль: его темный корпус находился в центре паутины такелажа, видимой лишь в те моменты, когда снасти мерцали отраженным светом, напоминая узор из трещин в тонком льду.
– Надо отдать вам должное, – сказал Лагганвор. – Корабль сам на себя не похож.
– Если ты так хорошо знаешь «Рассекающую ночь», – ответила я, – то наверняка сможешь найти различия.
– Я могу. Очень легко. Вы применили какой-то жесткий, но тонкий материал, чтобы смягчить ее обводы – либо холст, либо просмоленную парусину. Металл был бы слишком тяжелым, а дополнительная броня кораблю точно не нужна. Вы срезали самые грубые украшения, включая трупы. Сочувствую, что вам пришлось этим заниматься.
– Да неужели? – проворчала Прозор.
– Вы замаскировали вооружение. У нее на обоих бортах по ряду гаусс-пушек, скорострельных, казнозарядных и водоохлаждаемых, а еще есть носовые и кормовые орудия. Но вы не зашли слишком далеко и не придали кораблю совершенно беззащитный вид. Иначе бы он выглядел так же сомнительно, как и вооруженный до зубов пират. Надо отдать должное и парусной оснастке: маневренность по-прежнему зависит от ловчей ткани, однако вы развесили достаточно акров обычной парусины, чтобы обмануть неосведомленного наблюдателя – по крайней мере, на расстоянии.
Он как будто закончил, но на самом деле просто перевел дух.
– Длина корабля – четыреста восемь пядей, хотя с тех пор, как вы им завладели, она могла измениться. Комната костей – в направлении кормы от батарей гаусс-пушек, а комната доброты – чуть впереди, под батареями и за главной рубкой управления парусами, которая, в свою очередь, примыкает к главному шлюзу, хотя при мне он почти не использовался: Боса предпочитала, чтобы мы приходили и уходили через стыковочный отсек.
– У многих кораблей схожее устройство, – заметила я.
– Но не на многих есть комната доброты, – возразила Фура, управляя маневровыми двигателями, так что мы приближались к лучащейся красным светом пасти стыковочного отсека, словно рыбешка, приносящая себя в жертву распахнувшему челюсти хищнику.
– Прошло уже больше двух часов, – сказал Эддралдер. – Пора бы…
– Еще нет, – перебила его Фура.
Мы влетели, челюсти сомкнулись, и через пару секунд Тиндуф забарабанил по внешнему шлюзу. Я прошла первой, не нуждаясь в шлеме, так как отсек был герметичным, и сжала рукой в перчатке его покрытую шрамами лапищу, гадая, с чего бы начать перечень того, что ему следует узнать.
– У нас гости, Тиндуф. – Я решила, что такой старт не хуже других. – Высокий – доктор Эддралдер, а девушка с ним – его дочь Меррикс. Другого мужчину зовут Лагганвор. Он служил на этом корабле под командованием бывшей капитанши, но, кажется, мы можем ему доверять.
– Кажется-перекажется, – пробурчал Тиндуф.
– Он может быть нам полезен, – уточнила я. – Мы примем его радушно и будем обращаться как с соратником… если он нас не разочарует.
Лагганвор выбрался из катера следом за мной. Он легко двигался в невесомости, и ничто в его поведении не говорило о беспокойстве. Судя по тому, как легко его руки находили опоры, он не нуждался в помощи на борту «Мстительницы».
– Я понимаю твои опасения, Адрана, – сказал он доверительным тоном. – Они естественны, и было бы странно, если все вы не сомневались бы во мне. Но уверяю, мне нет смысла скрывать мое прошлое.
Мне показалось или он действительно слегка выделил слово «мое», словно противопоставляя свою историю докторской?
– Скоро узнаем, – ответила я и обратилась к Тиндуфу: – Нужно выделить им каюты. Доктор Эддралдер подскажет, как лучше устроить Меррикс.
– А почему Страмбли в ящике? Я думал, ее починят.
– Починили, – кивнула Фура. – Но ей еще нужно восстановиться. Комната доброты по-прежнему лучшее место для нее. Сурт, почему бы тебе не отправиться прямо туда и не прихватить собой доктора Эддралдера? Пусть разберется там с лекарствами – теперь это его хозяйство.
– Вы очень добры, – сказал Эддралдер, – но я не успокоюсь, пока не решу вопрос с Глиммери. Обещаю, я буду очень хорошо служить вам в качестве врача, позвольте же наконец мне выполнить мои обязательства.
– Вы никогда больше не увидите этого разумника, – произнесла Фура. – Как бы ни сложились обстоятельства, он вскоре умрет. Умрет оттого, что вы его отравили! С чего бы вам сейчас за него переживать?
– Я был его врачом, – сказал Эддралдер. – Будь вы моим пациентом, я из-за вас переживал бы точно так же.
Фура повернулась в Тиндуф:
– Паруса и ионные в порядке?
– Да, мисс Несс. Мы хорошо идем вперед. Я попросил мистера Паладина проложить курс в сторону от Солнца, поскольку решил, что вы бы так и поступили.
– Ты прав, Тиндуф, – сказала она, величественно махнув рукой. – Летим дальше. Мы с Лагганвором обсудим следующий маршрут, а пока не повредит еще на некоторое время повернуться спиной к мирам.
– У нас ничего нет, – тихо сказала я. – Топлива не больше, чем в тот день, когда мы покинули Грохотун, – и даже меньше, мы все добытое потратили впустую. Купленные припасы остались в отеле. У нас даже нет запасного черепа, а наш скоро расколется. Сомневаюсь, что провизии хватит на два месяца, не говоря уже о том сроке, который ты имеешь в виду. – Мой голос начал повышаться, и я ничего не сделала, чтобы этому воспрепятствовать. – Мы спаслись от Глиммери, нам посчастливилось избавиться от пристального внимания ползунов. Но мы не в том состоянии, чтобы охотиться за шарльерами или выискивать тайники с пистолями, или что еще ты придумала для нас. Мы добегались, Фура, и чем скорее отдадим себя в руки правосудия, тем менее долгим и болезненным будет процесс.
Я рассчитывала сердитым тоном спровоцировать ее на гневную отповедь или даже вызвать реакцию у светлячка. Но она ответила с обезоруживающей невозмутимостью:
– Ты права – по обычным меркам. Но поскольку нас объявили вне закона, а наши протесты проигнорировали, я не вижу большого ущерба в том, чтобы жить в соответствии с тем образом, какой нам столь настойчиво приписывают. Я не хочу сказать, что мы будем действовать по правилам Босы, – вовсе нет. Мы не будем ни убивать, ни грабить ради одной только выгоды. Скряга остается нашей главной целью, что бы там ни говорили ползуны, а поскольку лежащие там пистоли уже украдены, нас вряд ли можно будет обвинить в грабеже. Но для того, чтобы достичь этой цели, нам кое-что понадобится, и если на встреченных нами кораблях…
Я уставилась на нее с откровенным изумлением:
– Хочешь сказать, что мы их возьмем на абордаж?
– А почему бы и нет? Миры уже осудили нас. Разве ты не согласен, Лагганвор? Это объявление о награде – только начало, не так ли?
– Думаю, будет еще хуже, – согласился Лагганвор. – В ближайшее время команда Рестрала даст показания, и строительство эскадры, предназначенной для охоты на вас, будет ускорено.
– За нами уже охотились, – сказала Фура. – За нами будут охотиться. Нашим врагом когда-то была Боса Сеннен. Теперь получается, что каждый корабль в лучах Старого Солнца – враг. – Ее пальцы сжали пустоту. – Мы возьмем то, что нам нужно, но сделаем это милосердно и вежливо. Корабли останутся целыми и невредимыми, а экипажи – живыми и здоровыми, при условии что они не окажут сопротивления. И у нас будут припасы и кости.
– Рада, что вы все обдумали, – сказала я и добавила с мрачной иронией: – Капитан Несс.
– Предусмотрительность не бывает лишней, – ухмыльнулась Фура, не возразив против титула, которым я наградила ее, как будто это было и уместно, и своевременно.

* * *

Мы с Фурой привели Лагганвора к Стеклянной Армилле. Я внимательно следила за его реакцией. Как я уже упоминала, Армилла представляла собой редкий и тонкий инструмент, и любой обычный космоплаватель, даже тот, кто повидал немало драгоценных предметов, восхитился бы при виде такой диковинки. Я сомневалась, что Лагганвор настолько глуп, чтобы повести себя так, будто он никогда не видел этого устройства, если он на самом деле не служил на этом корабле. Но вполне возможно, что перед такой красотой его маска соскользнет хотя бы на миг.
Однако этого не произошло. Несколько мгновений он разглядывал Армиллу вполне спокойно, разве что с некоторой фамильярностью поглаживая то край стекла, то тонкую резьбу.
– Менее благоразумный капитан уже сломал бы ее, – произнес он почтительно. – Особенно тот, кому недавно пришлось многое пережить. Поздравляю вас с тем, что вы не повредили ее намеренно или по неосторожности. Очень трудно было бы найти ей замену, даже имея возможность безнаказанно входить в любой порт. Учитывая свойственные Босе приступы ярости, удивительно, что Армилла пережила ее.
– Да, симпатичная стекляшка, – сказала Фура со своей обычной небрежностью. – Обладать ею приятно, но она не так уж важна, когда есть карты, альманахи и хороший робот, способный прокладывать маршруты. Меня интересует только Скряга и его местонахождение.
– Простите мое упрямство. Но если я разглашу эти сведения, то стану для вас практически бесполезным.
– Практически – не значит полностью, – возразила я. – Ты сказал, что знаешь код доступа, пароль и все такое.
– Да, знаю.
– Тогда давай начнем наш общий путь красиво – дай Паладину какой-нибудь ориентир, – сказала Фура.
Лагганвор вздохнул и, уперев руки в бока, вгляделся в Армиллу.
– Боса никогда не подпускала меня к управлению. В этом не было необходимости: я был ее переговорщиком, а не штурманом. Она высаживала меня где-нибудь с поручением, но мне редко требовалось знать, куда мы держим путь и как долго будем лететь.
– Лучше тебе знать хоть что-то, – проворчала Фура.
– Ладно, начнем. Красные шарики обозначают шарльеры, не так ли? – Его рука мягко переместилась с одного венчающего спицу шарика к другому. – Каждый из них помечен набором выгравированных эфемеридных цифр, описывающих орбиту. Я полагаю, вы сопоставили их с теми шарльерами, что в ваших книгах?
– Это я сделала в первую очередь, – сказала Фура. – Скряги среди них нет. По крайней мере, у всех этих шарльеров есть поля и ауспиции. Ты сказал, что Скряга давным-давно потерял свое поле.
– Если оно у него вообще было. Однако среди этих шарльеров затесался самозванец. Вы достаточно внимательно их рассматривали?
– А что нужно было искать? – спросила я.
Лагганвор снял один из шариков со Стеклянной Армиллы, отвинтив его от ножки и запомнив нужное место.
– Один из них маркирован дважды. Есть видимый, то есть ложный идентификатор, и есть гравировка на более глубоком слое. Очень трудно обнаружить, если не знаешь, что она имеется, и даже если знаешь, ее легко принять за пятно на стекле. – Он поднес шарик к здоровому глазу и сильно прищурился. – Не этот. Но он где-то здесь. Надо просто проверять все подряд, пока не найдете двойную надпись. Не обращайте внимания на внешние цифры. Внутренняя гравировка содержит истинные координаты Скряги.
– И как же ты об этом узнал? – спросила Фура.
– Я сказал, что Боса не подпускала меня к Армилле. Я не говорил, что не был посвящен в некоторые ее секреты. Врач очень многое знал – попробуй утаи что-нибудь под воздействием наркотиков. – Он вернул шарик на место и свинтил другой с молчаливого разрешения Фуры. – И не этот. Проверим следующий.
Фура посмотрела на меня, а затем наклонилась к ближайшей говорильной решетке и щелкнула тумблером.
– Тиндуф, если состояние парусов на данный момент тебя устраивает, подойди в рубку управления – надо Лагганвору подобрать подходящее жилье.
Через некоторое время из решетки донесся голос Тиндуфа:
– Одна нога здеся, другая тута. Вам док Эддралдер нужон? Он чем-то очень встревожен.
– Пусть еще немного подождет. – Фура выключила динамик и обратилась к Лагганвору: – Я вполне способна самостоятельно разобраться с этими шариками.
– То есть я пока не нужен?
– Не совсем. Раз уж Тиндуф упомянул о докторе Эддралдере, я подумала, что не мешало бы узнать твое мнение о нем. В гостинице ты сказал, что он порядочный человек, работающий в невыносимых условиях. Это было до того, как ты узнал, что, скорее всего, будешь делить с ним корабль. Есть ли еще что-нибудь, что ты мог бы добавить?
– А должно быть?
– Адрана, тот парень, сопровождавший раненых. Как, ты сказала, его зовут?
– Часко, – ответила я, и у меня перехватило горло, ведь я все еще ощущала силу его осуждения, словно тяжелую, холодную пощечину.
– Да. Помнится, он что-то говорил о докторе Эддралдере. Насчет того, чтобы мы не задавали слишком много вопросов о его связи с Глиммери. – Она снова повернула голову к Лагганвору. – А потом ты сказал Адране, что в твоем прошлом нет ничего такого, что стоило бы скрывать. И произнес это так, будто противопоставлял себя кому-то другому. Ты имел в виду Эддралдера?
Лагганвор, казалось, спорил сам с собой, прежде чем ответить.
– Не хотелось бы распускать слухи.
Фура сверкнула зубами в очень недоброй улыбке:
– Будь любезен.
– Подожди, – сказала я, подняв руку. – Ситуация совершенно ясная. Доктора Эддралдера заставили работать на Глиммери. Мы видели доказательства – Меррикс была заложницей, и Глиммери покровительствовал больнице. Это не делает доктора плохим человеком – он был вынужден защищать своих пациентов и дочь.
Лагганвор несколько мгновений молчал. И вдруг не сдержался:
– Если бы все было так просто, Адрана.
– А что сложного-то?
– Сказал же: не хочу распускать слухи…
Фура сжала кулак:
– Просто ответь ей, ты, скользкий кусок…
– Доктор Эддралдер – превосходный врач. В этом я не сомневаюсь. Уверен я и в том, что он всегда действовал в интересах Меррикс и пациентов. Но его полезность для Глиммери выходила далеко за рамки услуг, которые вы видели.
– Объясни, – потребовала Фура.
– Глиммери нуждался в человеке, который мог бы причинить боль, а потом облегчить ее. Чтобы укрепить свою репутацию и добыть нужную информацию. Кто лучше хирурга может выполнять роль палача?
– Нет, – решительно возразила я, потому что помнила его заботу о Страмбли. – Он совсем не такой. Он добрый. Мы уже успели в этом убедиться.
– Я не говорил, что он не способен на доброту, – произнес Лагганвор. – Просто в нем есть кое-что еще.
Раздался стук в переборку – Тиндуф пришел проводить нашего гостя в его каюту. Фура дождалась, когда они выйдут, и жестом подозвала меня к Стеклянной Армилле.
Один за другим мы проверяли шарики. Когда перебрали с десяток, на свету мелькнуло крошечное пятнышко – я могла бы заметить его тысячу раз, не разгадав предназначения.
Я поднесла шарик к глазам. Пятно представляло собой молочный узор, плавающий непосредственно под внешней надписью. Он состоял из линий и завитков, вычерченных слабо, но, вне всякого сомнения, представлявших собой осмысленный текст.
– Кажется, я нашла Скрягу, – сказала я, дивясь тому, что все это время секрет был у нас под носом.

Глава 22

Фура закрыла дверь, затем приблизилась к своему столу, пристегнулась к креслу, поставила локти на кожаную поверхность и скептически уставилась на меня, склонив голову набок. Светлячок на ее лице мягко светился в красном сиянии сосредоточенно считающего Паладина.
– Сначала Эддралдер, потом Скряга. Меня беспокоит этот доктор, Адрана. Кого мы пригрели на груди?
– Только не говори, что поверила Лагганвору.
– У него нет причин лгать.
– У него есть уйма причин, особенно если в его собственном прошлом имеется нечто такое, что ему хотелось бы спрятать от нас поглубже. Есть ли лучший способ это сделать, чем заставить нас думать плохо о докторе Эддралдере?
– Ты помнишь, как Часко сделал похожий намек?
– Намек – это всего лишь намек. Часко родом не со Стриззарди, поэтому ему могут быть известны только слухи. Конечно, доктору Эддралдеру приходилось делать некоторые вещи, которые он предпочел бы не делать, но это не то же самое, что быть по натуре садистом.
– Мы сейчас с ним побеседуем, – сказала Фура. – И если на его прошлом есть пятно, мы поступим с ним так, как сочтем нужным. Знакома ли ты с договорами Собрания по космическому праву? За пределами юрисдикции какого-либо мира или порта капитан имеет право применять различные средства, если безопасности его команды и корабля угрожает лицо, скрывающее свое прошлое. Вплоть до высаживания или казни в чрезвычайной ситуации.
– Как бы нам не запутаться в снастях. По-твоему, среди нас есть тот, кому нечего скрывать?
Она насупилась.
– Ложь бывает разная. Наше маленькое вранье – одно дело, а труд палача на службе у бандита – совсем другое. – Но какая-то тень пробежала по лицу сестры, как будто она сомневалась в собственных словах. – Вообще-то, меня больше беспокоит Лагганвор.
– Меня тоже.
– Я и имею в виду твое недоверие к нему. Неужели после стольких неприятностей ты откажешь мне в удовольствии иметь дело с человеком, которого я искала?
– Я ни в чем тебе не отказываю. Я хочу верить в его историю так же сильно, как и ты. Но ведь он явился к нам с блестящими верительными грамотами, не так ли?
– А чего ты ожидала? Он сбежал от Босы Сеннен. Вряд ли она могла бы написать ему восторженную рекомендацию для будущей работы. – Глядя на меня, Фура медленно покачала головой. – Надо шире смотреть на вещи, сестра. Нам не обязательно любить этого человека или восхищаться его прежней карьерой, чтобы найти ему хорошее применение. – Она перевела взгляд на голову робота. – Между прочим, мы уже можем проверить часть его истории. Паладин, попробуй-ка прочесть нижнюю надпись на шарике. Сфокусируй луч на минимальном расстоянии под внешним слоем стекла.
На красной сфере, которую она принесла из рубки управления, заплясали сполохи.
– Читается легко, капитан Несс. Это шифр, но он из тех, что мы уже разгадали. Идентификатор соответствует установленной форме для орбитальных параметров тела, вращающегося вокруг Старого Солнца по эксцентричной орбите, например шарльера или поглотителя.
– Эти данные совпадают с параметрами какого-нибудь известного объекта?
– Пока нет. – Огни засияли чуть ярче. – Орбиты, конечно, могли сместиться за время Оккупаций, но… У меня пока нет совпадений, даже после расширения пространства поиска.
– Значит, облом, – сказала я, чувствуя странное облегчение.
– Не обязательно, – сказала Фура. – Существует пятьдесят миллионов маленьких камней, и только малая часть из них должным образом занесена в журналы и альманахи. Слова Паладина следует понимать так: это не заселенный мир, не шарльер и не место, где кто-нибудь провел достаточно много времени, чтобы придумать ему название. Но это не значит, что он не движется по своей орбите, как и прежде. Нам известно, где его искать. Боса оставила его данные в Стеклянной Армилле, и эти цифры должны устранить любую оставшуюся неопределенность.
– И где же он сейчас? – спросила я.
Ответил Паладин:
– В тринадцати миллионах лиг от тридцать седьмой процессии, вблизи солнечной оконечности ее орбиты и в восьми миллионах лиг от нашего нынешнего местоположения.
– Я ожидала, что он будет дальше, – сказала Фура.
– Слишком далеко, и Боса не смогла бы посещать его так часто, как говорит Лагганвор, – ответила я. – Ей пришлось пойти на компромисс, коль скоро она не хотела годами таскать полный трюм тяжелых пистолей. Если это всего лишь скала, которую нельзя заселить и с которой не связаны слухи о сокровищах, то маловероятно, что на нее наткнется кто-нибудь в отсутствие Босы. Это он, сестра, никаких сомнений.
– Скряга, – сказала она, улыбаясь, как будто слово имело редкий и приятный привкус.
– Вы хотите, чтобы я внес это обозначение в регистры памяти, капитан Несс?
– Подожди, – сказала я, поднимая руку. – Она не капитан Несс, перестань ее так называть. Ее зовут Арафура, и она имеет не больше прав на командование этим кораблем, чем я.
– Скажи, как к ней будут обращаться впредь, Паладин, – велела Фура.
– Мне поручено называть вас «капитан Несс», мисс Адрана. Мне также поручено называть мисс Арафуру «капитан Несс».
– Что? – спросила я, сбитая с толку и встревоженная.
– Не придавай этому слишком большого значения. – Фура тяжело вздохнула, как будто она преподнесла подарок и не дождалась благодарности. – Я всего лишь подумала, что это упростит дело. Конечно, у меня нет никаких естественных прав на командование этим кораблем, и даже если бы я считала, что на капитанском посту сумею обеспечить всем нам лучшую жизнь, это вызвало бы слишком сильное недовольство. И потому, – она повернула металлическую ладонь в сторону от стола, – пусть это будет наша общая власть. У меня есть свои сильные стороны, а у тебя – свои… которые ты уже показала, и глупо это отрицать.
– То, что мы вдвоем захватили командование, ничуть не лучше, чем если бы это сделала одна из нас.
– Но я надеюсь, что ты не станешь слишком бурно возражать. – Она одарила меня улыбкой, в то время как металлическая рука играла с магнитными пресс-папье на столе. – Это не такое уж плохое решение, сестра. А в ком еще есть нужная жилка?
– Прозор… – начала я.
– Прозор, – мягко перебила Фура, – хороший, верный друг, и мы не обошлись бы без нее. Но как ты думаешь, ей понравится мантия ответственности? Что касается остальных… Сурт почти неграмотна, Страмбли все еще недееспособна, а Тиндуф повредил соображалку много лет назад. А теперь у нас под опекой еще трое. Не заблуждайся, Адрана, это нелегкий пост. Но если сестры Несс не справятся с такой задачей, кто же тогда справится?
Надо было сразу же отказать ей. Очень многого можно было бы избежать, если бы я это сделала. Вместо этого я погрузилась в глубокие размышления на тему, нет ли в ее словах крупицы здравого смысла.
– Ты веришь, что Лагганвор поможет нам добраться до Скряги?
– Да, – сказала Фура, явно испытывая облегчение оттого, что ее отвлекли от вопросов титулования. – Он побывал там и знает достаточно. Однако мы не отправимся туда сразу же. Надо, чтобы между нами и Колесом пролегло достаточно большое расстояние, чтобы сбить с толку любое подметальное устройство, а потом поднимем черные паруса и лишь после этого повернем. Это мой приз, и я не собираюсь никого к нему вести.
– Ты даже не знаешь, сколько нам придется лететь.
– Паладин, рассчитай рейс до Скряги, учитывая условия, только что оглашенные мной.
– Уже сделано, капитан Несс. Если будем держать курс на Пустошь, и развернемся, как только выйдем из зоны действия дальнего подметалы, и поставим все паруса, то сможем приблизиться к Скряге в срок… – Паладин померцал, очень правдоподобно изображая задумчивость, хотя я была уверена, что у него уже есть готовые цифры. – От сорока девяти до пятидесяти одного дня.
– Семь недель, – удивилась Фура. – Семь недель, и он наш. А можно ли добраться немного раньше, если снова выпустить обычные паруса, как только повернем и поймем, что преследователи нас потеряли?
– Дополнительное фотонное давление сэкономит два-три дня, в зависимости от солнечной погоды, капитан.
– Тогда рискнем. Если бы понадобилось оторвать себе вторую руку, чтобы добраться туда на час раньше, я бы это сделала. Хочу поглядеть, что же я нашла.
– Мы нашли, – поправила я ее.
– Ну конечно. – Она вперила в меня суровый взгляд. – Ты полностью предана этому делу, сестра? Мне нужно знать. Здесь не может быть никаких полумер… или сомнений.
– Как скажешь.
– Ты со мной, сестра? Я должна получить четкий ответ, прежде чем возьмусь за дело. Полумеры недопустимы.
Прежде чем я успела открыть рот, раздался стук, и в щель между дверью и косяком просунула голову Сурт. Секунду она изучала нас с осуждающим выражением на лице, как будто интуитивно догадывалась о сути нашего разговора.
– Прошу прощения, сестры, но это доктор. Он не перестает долдонить о своих дурацких шприцах.
– Прошло часа три-четыре, – сказала я. – Мы в безопасности, не так ли?
– Сурт, – сказала Фура, отстегиваясь от сиденья, – приведи доктора Эддралдера в рубку управления. Я встречусь с ним у консоли трещальника.
– Пойдешь прямо туда? – спросила я.
– Сперва поговорю с Лагганвором, просто хочу проверить, не развязывается ли у него язык. Встретимся в рубке, хорошо?
– Буду через минуту, – сказала я. – Хочу поговорить с Паладином о нашем курсе и о том, стоит ли нам еще разок повернуть вокруг того поглотителя, чтобы чуть раньше сбить погоню со следа.
– Приступай, – живо отозвалась Фура. – В конце концов, теперь мы несем общую ответственность за решения.
Когда она вышла из комнаты, я, зная, что у меня есть всего несколько минут, отодвинула многочисленные пресс-папье в сторону, чтобы добраться до «Истинного и точного свидетельства Арафуры Несс».
На этот раз мое внимание привлекли не толстые листы бумаги и не темно-красные рукописные строчки, которыми Фура покрыла их, излагая свою версию нашей истории. Меня интересовала обложка, в которую были заключены страницы: все, что осталось от принадлежавшего Ракамору личного экземпляра «Книги миров» 1384 года издания, который выпотрошила Боса Сеннен. Фура спасла эту вещь из обломков «Монетты». Обложка была очень старой и сильно потертой, причем еще до того, как Боса уничтожила книгу.
На внутренней стороне обложки – там, где сохранились приклеенные обрывки мраморной бумаги, – я с внезапным беспокойством заметила какие-то отпечатки.
– Паладин, – сказала я очень тихо, – кажется, здесь была надпись. Ее стерли, но я думаю, что ручка могла достаточно глубоко продавить бумагу, чтобы оставить след. Сумеешь прочитать?
– Покажите книгу, капитан Несс.
Я поднесла обложку к его шарообразной голове, зная, что она попадет в зону действия сканирующих лучей.
– Не нужно называть меня так все время, – сказала я. – Мисс Адрана тоже подойдет.
– Вы не хотите, чтобы я называл вас капитаном Несс?
– Нет, – ответила я неуверенно. – Можешь это делать. Я не стыжусь того, что мы пошли на этот шаг, – он единственно правильный.
На самом деле, подумалось мне, нынешние дурные предчувствия во многом основывались именно на стыде.
– Но не переусердствуй. Так можешь прочитать то, что осталось от надписи?
– Думаю, да. Текст крупнее, чем на шарике, и почерк вполне разборчив.
– Скажи, что там.
– Лучше покажу. Держите книгу как можно ровнее, мисс Адрана.
Из него вырвался тонкий красный лучик и заплясал на обложке. Затем луч сосредоточился на надписи, и моим глазам предстало рукописное посвящение, аккуратно выгравированное дрожащим красным огнем.

Капитану Полу Ракамору по случаю его первого назначения. С гордостью, восхищением и безграничной любовью от брата. 

– А имя есть?
– Нет имени, мисс Адрана.
Я захлопнула книгу и вернула ее на безопасное место под пресс-папье.
– Он никогда не упоминал о брате, – сказала я, обращаясь скорее к себе, чем к своему компаньону-роботу. – С другой стороны, он никогда не упоминал о том, что у него есть причина удалить посвящение, написанное рукой брата. Эта книга много значила для него, и все же ему было невыносимо видеть почерк родного брата на внутренней стороне обложки. Наверное, между ними произошло что-то очень плохое.
– Вы хотите, чтобы я обратил внимание вашей сестры на эту надпись?
– Если бы она знала о надписи, ты бы не задал этого вопроса.
– Вы не ответили, мисс Адрана.
– Гм… нет. Придет время, скажешь, а сейчас у нее слишком много забот. – Конечно, чересчур много забот, чтобы сообщать ей о слабом беспокойстве, которое затлело во мне, – о беспокойстве таком смутном, что его и подозрением-то назвать нельзя. – Если она не спросит прямо, это останется между нами, Паладин. Ни слова об этой надписи, ни слова о брате Ракамора, ни слова о том, что у нас с тобой был разговор на эту тему. Ты понял?
– Да, мисс Адрана.
– Прости, что ставлю тебя в такое положение. Но я не прошу лгать ей. Просто… не упоминай о некоторых вещах. Это ведь не так уж трудно, правда?
– Я сделаю все, что в моих силах.
– Ладно, пора мне идти в рубку управления. Сестра будет гадать, куда я делась.

* * *

К моему приходу Сурт, доктор Эддралдер и Фура уже собрались вокруг главной консоли трещальника. У доктора был болезненный вид, который я приняла за внешнее проявление беспокойства, усталости от пережитого и трудной адаптации к околоневесомости.
Фура сжимала трубку в металлическом кулаке.
– Ах, Адрана! Как хорошо, что ты присоединилась к нам. Мы только что говорили о затруднительном положении Глиммери. Доктор Эддралдер настаивает на том, чтобы мы отправили в больницу способ идентификации правильного шприца.
– Таков уговор, – сказала я, чувствуя, как нарождается что-то зловещее. – Доктор дал слово.
– Да, он дал слово, и я уважаю его за это.
– Тогда пусть посылает информацию.
– Доктор Эддралдер, – сказала Фура. – Могу я спросить вас кое о чем, прежде чем мы выполним ваши обязательства? Это касается кое-каких слухов. Просто хочется прояснить ситуацию.
– Что бы это ни было, – сказал Эддралдер, – нельзя ли обсудить это позже?
– Думаю, можно. Но можно это сделать и сейчас, пока у вас есть дополнительный стимул признаться мне. – Ее рука сжалась на трубке, которая заскрипела, как от нарастающей нагрузки. – Ваши условия сотрудничества с Глиммери, доктор. Не могли бы вы прояснить их?
– Что нужно прояснить? Вы сами видели, что Глиммери делал с Меррикс. Он заставил меня работать на него. Я нуждался в нем, чтобы поддерживать работу больницы, – если бы я отказал ему, он бы еще больше усложнил жизнь другим врачам и нашим пациентам.
– Но дело не только в этом, – сказала Фура. – Разве нет?
– Не знаю, что еще вы хотите услышать. Было ли мне приятно служить Глиммери? Нисколько. Каждая минута в его присутствии была для меня пыткой. Но это послужило общему благу.
– Говорят, вы также были его палачом, – сказала Фура.
Доктор Эддралдер встретил эту реплику с удивительным стоицизмом. Он помолчал несколько секунд, потом очень спокойно сказал:
– Может, обсудим это после того, как я расскажу людям Глиммери о шприцах?
– Позволь ему, – потребовала я.
– В этом нет необходимости. Я снимаю с доктора всякую ответственность в этом деле. Он бы передал информацию, если бы имел возможность, так что его совесть чиста. – С этими словами Фура сжала трубку сильнее. Та не выдержала страшного давлениям ее пальцев и разлетелась на сотни мелких осколков, словно какой-нибудь мир в космической катастрофе. – То, что у доктора нет такой возможности, – это совершенно отдельный вопрос, который не бросает тень на его добродетель доктора. Лишнюю тень, я бы сказала.
– Нет, – потрясенно проговорила я, не в силах поверить в случившееся.
– Не надо было этого делать, – произнесла Сурт с упреком, как будто с трудом осмелилась повысить голос ради критики.
– Но я сделала, – равнодушно ответила Фура. – Так было необходимо. Глиммери не дал бы нам пощады, и поэтому он ее не заслужил. Мне очень приятно думать, что он сдохнет от удушья.
Но тот из нас, кто должен был чувствовать себя оскорбленным сильнее прочих, выглядел наиболее спокойным.
– Вы ошибаетесь, капитан, – сказал доктор Эддралдер скорее с сожалением, чем с осуждением. – Вы запятнали мою честь, но это только личное дело. Конечно, вы могли бы починить трещальник, заменить его на запасной или воспользоваться тем, что на катере, если бы захотели. То, что вы видели на Колесе, – не более чем спектакль. Глиммери будет жив через два часа. Он будет жив и через три, и через четыре, а может, и после. Это зависит от его врагов, а не от шприцев.
Фура разжала кулак, и куски трубки трещальника под воздействием нашего слабого ускорения поплыли прочь.
– Нет, – твердо сказала она. – Чтобы не умереть, ему необходимо было узнать.
– Не было такой необходимости, – возразил Эддралдер. – Я позаботился об этом. Противоядие во всех шприцах. Не имеет значения, какой он возьмет.
Фура почти беззвучно произнесла одними губами:
– Почему?
– Потому что я учитывал, что могу погибнуть или что мне не дадут вернуться. Врачебный долг перед пациентом, капитан Несс. Я обязан его выполнить до самого конца.
– Но если они не знают, какой именно… – начала я.
– Рано или поздно он сделает выбор, – сказал Эддралдер. – Это лежит в основе нашей природы, Адрана. Когда ему придет время сдохнуть, как выразилась ваша сестра, он не увидит ничего плохого в том, чтобы доверить свою судьбу случайности.
– Нет, – повторила Фура, но это было не столько отрицание, сколько жалкое проклятие, обращенное против нее самой и против того существа, в которое она превращалась. Наверное, она хотела умертвить Глиммери по той единственной причине, что это позволило бы ей отвлечься от мыслей о собственной судьбе и о развитии светлячка.
Но он останется жив, и она ничего не может с этим поделать.
– Вы правы насчет меня, – вздохнул Эддралдер. – Я делал то, что он требовал. Все те ужасные вещи. Если бы я этого не сделал, Меррикс было бы гораздо хуже, да и всем остальным. Поэтому я брал нож вместо Глиммери и резал тех, на кого он указывал. Я причинял и прекращал боль; я убивал и предотвращал смерть. Да, я был, как вы сказали, его палачом. Но не было необходимости задавать мне этот вопрос, как и прислушиваться к сплетням. Вы сами уже должны были понять.
– Что понять?! – резко спросила Фура, и из ее рта вылетела слюна.
– Он жил лишь благодаря мне, и вам это известно. Своими руками он творил вещи куда худшие, чем моими. Там, где я резал с состраданием, быстротой и мастерством, он рубил и ломал. Там, где я старался, чтобы смерть наступила быстро, даже вопреки требованиям Глиммери, он норовил максимально усилить и продлить мучения. Вот в чем мое величайшее преступление, капитан Несс. Не в том, что я пытал людей по его приказу, хотя содеянное никуда не денется, я буду носить это пятно на совести, пока не превращусь в прах; а в том, что я позволил ему быть тем, кем он был. – Что-то смягчилось в длинных линиях его лица, губы сложились в слабую улыбку. – Но вы, конечно же, понимали это. И были готовы игнорировать этот факт, потому что я был вам полезен. Был – и остаюсь. – Он отвернулся от нас. – Вы найдете меня в комнате доброты. Мне еще нужно позаботиться о пациентке, она еще отнюдь не вне опасности.

* * *

Через час или два после этого трудного разговора, когда атмосфера на корабле все еще оставалась напряженной, мы с Прозор встретились в коридоре, направляясь в разные каюты. Я взяла ее за локоть и мягко, но настойчиво остановила:
– Можешь уделить мне минутку, Проз?
На ее лице застыло сложное выражение.
– У тебя встревоженный вид, девочка. Я уже опасаюсь, что это навсегда.
– Последние несколько дней всем нам дались нелегко. Я считала, что мы делаем доброе дело, помогая Эддралдеру, но оказалось, что все не так просто. Мы помогли палачу скрыться от правосудия.
– У меня не сложилось впечатления, что он с пеленок мечтал истязать людей. Скорее, его просто занесло чуток дальше, чем ему хотелось. Не будь слишком строга к этому разумнику, он ведь всего лишь заботился о своей дочери.
– Тебя послушать, так мы должны простить и забыть.
– В моем послужном списке на один-два корабля больше, чем в твоем, – сказала Прозор с предельной мягкостью. – И если я чему-то научилась за все эти годы, кроме того, что нельзя доверять шарльерам, так это тому, что у каждого из нас на репутации имеется пятнышко, а то и два. И тот, кто становится слишком разборчивым в отношении товарищей по экипажу, обречен на одиночество. – Она кивнула в сторону борта: – Где-то там наверняка есть команда, состоящая из разумников, которые никогда не ошибались, но могу с уверенностью сказать, что никогда ее не встречала и даже не слышала о ней.
– У Ракамора была хорошая команда.
– Сравнительно хорошая, – согласилась она. – Но именно что сравнительно. Ты когда-нибудь спрашивала Трисил о том, какие истории прячутся за ее татуировками? Я спросила, и мне неделями снились кошмары. А Мэттис? Великан, весельчак Мэттис, не способный обидеть и муху? Однажды он хладнокровно убил человека.
Мне пришлось покопаться в памяти, чтобы вспомнить лица наших старых товарищей по команде.
– Должно быть, у него была на то причина.
– Ну да, была – тот продал ему контрабандное оборудование. Это нам очень дорого обошлось, когда мы углубились в шарльер и у Мэттиса сломались инструменты. Мэттис два года ждал встречи с мошенником и за этот срок ни словом не обмолвился о том, что замышляет.
Я медленно кивнула, подумав о самой Прозор и о биологическом оружии, которое она носила в себе, о симбионте, причинившем ужасную смерть Гатингу.
– А Ракамор? – перешла я к теме, которую собиралась затронуть в самом начале. – У него же не было никаких изъянов. Кроме того, что случилось с Иллирией, да и то вряд ли по его вине. В его прошлом не было ничего дурного, да?
– А почему ты спрашиваешь?
Я перевела дух, прежде чем ответить:
– Проз, ты знала его лучше, чем мы с Фурой. Ты служила с ним гораздо дольше. Он когда-нибудь говорил тебе о брате?
На ее лице как будто проступила сотня новых острых углов. Казалось, Прозор нацепила маску, которая представляла собой жестокую карикатуру на нее саму.
– С чего ты взяла, что у него вообще был брат?
Ее уклончивость укрепила мою решимость.
– Так он был?
– Когда-то был, – ответила Прозор после паузы.
– В каком смысле?
– В таком, что кое-что случилось. И этого хватило, чтобы они перестали быть братьями. Рэк… взял с нас клятву, что мы не будем упоминать о брате. Ни при каких обстоятельствах. И хотя это причиняло нам боль, мы слишком сильно любили Рэка, чтобы не сдержать слово.
– Расскажи, что случилось.
– Не сейчас, Адрана. – Но тут в глазах Прозор промелькнул какой-то расчет, и она посмотрела на меня с нескрываемым подозрением. – И что же ты нашла, что копаешься в этом деле? Или считаешь, что нашла?
– Брат Ракамора кое-что ему подарил и написал пару строк. Наверняка это было сделано из лучших побуждений. А потом Ракамор стер надпись – как будто стер родного брата, свою плоть и кровь. Что же такое между ними произошло?
Прозор отвела взгляд, и мне показалось, что она решила больше ничего не говорить, по крайней мере до тех пор, пока не изменятся обстоятельства. Но я, похоже, вскрыла какой-то нарыв, и она сделала выбор: лучше пусть истина хлынет наружу сейчас, каким бы болезненным ни был процесс.
– Иллирия. Иллирия – вот что произошло. Она была дочерью Ракамора, но его брат любил ее, как свою собственную дочь. Проводил с ней много времени, когда ее отец был далеко от дома. В конце концов Рэк решил взять ее с собой в космос. Бриска, брат, не согласился. Говорил, что это слишком опасно. Умолял Рэка одуматься. Но Рэк не уступил. Бриска отрекся от него – просто взял и разорвал все связи. Ненавидел его и считал безрассудным, даже жестоким. После этого они не разговаривали.
– И когда Боса захватила Иллирию…
– Рэк был сломлен и совершенно опустошен. Он снова потянулся к Бриске, но его письма вернулись нераспечатанными. Ему было слишком тяжело продолжать жить так, как будто у него все еще есть брат, поэтому он просто вычеркнул Бриску из своей жизни, словно тот и не рождался.
Каким же огромным должно быть горе, чтобы стереть из своей памяти родного брата? Поступки Фуры вызывали у меня недоумение, изумление и даже гнев, но я никогда не была близка к тому, чтобы желать ей смерти, и сомневалась, что вообще способна на такое.
То же самое можно было сказать о Фуре.
– Ты когда-нибудь встречалась с Бриской?
Ее ответ был резким, запрещающим дальнейшие расспросы:
– Нет.
– Должно быть, он похож на Ракамора. Как думаешь, ты бы его узнала?
– У меня всегда была плохая память на лица, и она не улучшилась оттого, что мне в башку вставили несколько жестяных пластин.
Но я еще не закончила:
– Если Бриска жив, он наверняка слышал о том, что случилось с его братом. Про нападение Босы говорили во всех мирах. Этот случай, как и то, что она сделала с капитаном Труско, послужили причиной для начала совместных действий против нее.
– Он должен был узнать, – согласилась Прозор с явной неохотой. – И возможно, это смягчило его отношение к Рэку.
– Бриска потерял двух своих близких из-за Босы, – сказала я. – Сначала Иллирию, которую любил как родную дочь, а потом брата.
Ее глаза сузились.
– К чему ты клонишь?
– Да так. – Я решила воздержаться от дальнейших рассуждений, боясь причинить больше вреда, чем пользы, коснувшись струн – то есть коллективных нервов нашей команды, – которые натянуты слишком туго. – Просто подумала: если Бриска Ракамор жив и знает о судьбе Пола Ракамора, то он, возможно, поставил себе целью покончить с Босой раз и навсегда.
Прозор медленно кивнула, хотя она не до конца понимала, что скрывается за моими словами и какое событие вызвало мои подозрения. Собственно говоря, это не было подозрениями, ведь для них требуется куда более весомое основание, чем появление на борту нового члена экипажа с запятнанной репутацией или стертое посвящение, которое мне и видеть-то не полагалось.
– Ты, детка, загадка из загадок, вот уж точно, – сказала Прозор.

* * *

Фура сидела в своей каюте, возилась с книгами, таблицами и исписанными корявым почерком журналами, пытаясь оценить, каковы наши шансы выследить слабую жертву.
– Мы будем действовать так же, как Боса, – сказала она, увлеченная новым предприятием. – Подстерегать их возле шарльеров, как она подстерегла нас. Только мы будем милосердными, возьмем лишь то, что нам абсолютно необходимо. Наша репутация будет нас опережать, по крайней мере на первых порах, и она пойдет нам на пользу. При первом же взгляде на наши паруса экипаж распахнет трюмы и швырнет нам сокровища. Он на все согласится, чтобы избежать боя.
– Да уж, ничего сложного, – сказала я.
– Главное – самим не усложнять.
После продолжительного молчания я ответила:
– Я буду с тобой в этом деле. Мы возьмем то, что нам нужно, и проверим этот тайник с пистолями, если он действительно существует, и постараемся все это провернуть, не нажив новых врагов в лице ползунов и их сообщников. Я никак не помешаю тебе, при условии что ты проявишь милосердие, о котором сейчас упомянула.
– Это так важно для тебя после всего, что мы видели и делали?
Я кивнула и проговорила серьезным тоном:
– Я смирилась с тем, что Боса оставила во мне частичку себя, от которой мне никогда полностью не избавиться. Она этого хотела, а тебе пришлось стать похожей на Босу, чтобы бросить ей вызов. Как ты предпочтешь жить – твое дело. Но я приняла решение насчет себя. Я не могу стереть ее полностью, но хотя бы могу сопротивляться ей тысячью способов, начиная с милосердия. – Я снова кивнула, поймав взгляд сестры и не отпустив его. – Это моя часть сделки. Твою еще предстоит доработать.
Фура выглядела удовлетворенной и слегка озадаченной.
– Я думаю, моя позиция достаточно ясна, сердце мое.
– Нет. Есть еще кое-что. – И я раздвинула на столе книги, бумаги и пресс-папье, освободив место, чтобы выложить журнал Теневых Заселений, который хранился в ее каюте еще до нашей экспедиции на Колесо Стриззарди.
Я раскрыла журнал на странице и постучала пальцем по тщательно нарисованной от руки диаграмме с хронологией знакомых Заселений и полупрозрачному листу сверху, который подразумевал существование сотен других.
– Ты же вроде это отвергла как недостойное твоего внимания.
– Так и было. А потом я случайно увидела на улице Порта Бесконечного человека, который без устали чиркал спичкой, и у меня возникла идея.
Фура уставилась на меня с осторожным интересом, как будто я предлагала ознакомиться с правилами новой салонной игры.
– Продолжай, – сказала она.
– Я спросила себя, не рассматриваем ли мы эту проблему в неверном свете. Мы зациклились на этих четырехстах Теневых Заселениях и удивляемся, почему их нет в архивах. Наблюдая за тем человеком на улице, я внезапно поняла, в чем проблема. Вопрос поставлен неверно. Вместо этого нам следовало бы спросить, почему тринадцать Заселений возникли – вспыхнули, как спички, – в то время как четыреста других не смогли.
– Я все еще не…
Я жестом заставила сестру замолчать.
– Когда у меня появилась свободная минутка, я попросила Паладина подумать об этом повторяющемся промежутке времени. Двадцать две тысячи лет, если правильно помню.
– Да.
– Мне кажется, там что-то есть, Фура. На орбите, вытянутой куда сильнее, чем все, известные нам. Двадцатидвухтысячелетняя орбита может показаться абсурдной, если опираться на обычные знания. Но небесная механика ее не запрещает. Просто существует вещь, некий объект, который почти все время проводит в открытой Пустоши, далеко за пределами Собрания. И тем не менее раз в двадцать две тысячи лет он делает петлю вокруг Старого Солнца, и иногда – иногда! – что-то случается. Возникает цивилизация. Яркий осколок во тьме. Новое Заселение.
– И все же… в основном ничего не происходит.
– Да, загадка, – согласилась я. – Есть еще кое-что. Мы уже отмечали, что интервал между наблюдаемыми Заселениями удлиняется. Это может означать только то, что этой штуке… как бы ее назвать… ладно, пусть будет объект, все хуже удается зажигать огни цивилизации. Как будто у человека, чиркающего спичками, почти опустел коробок, а у оставшихся спичек отсырели головки.
– Я рада, – сказала Фура, – что ты нашла нечто важное в этих древних писаниях. И должна признать, в этом есть нечто привлекательное. Ты меня убедила или, по крайней мере, направила в нужную сторону. – На ее лице отразилось сочувствие. – Но есть один фатальный недочет.
– Какой же?
– Нам не суждено отыскать этот объект. Подобная орбита означает, что он невероятно далек от миров, нет никакой надежды его обнаружить. Будь иначе, мы бы знали о нем.
– Да, его будет трудно найти, – сказала я. – Но «невозможно» – это слишком сильно сказано. Прости за дерзость, который сейчас год?
– Сама знаешь: тысяча восьмисотый.
– Исторические хроники никогда не начинаются с первого года Заселения. Обязательно имеется период неопределенности перед тем, как многомировая цивилизация становится в достаточной мере устойчивой, чтобы унифицировать даты и календари. Но можно не сомневаться в том, что прошло никак не более трех тысяч лет с начала нашего Тринадцатого Заселения. – Я подалась вперед, чтобы подкрепить свою мысль. – Он где-то там, сестра. Не прошел и шестой части своей орбиты вокруг Старого Солнца. И я хочу найти его. Это будет твоя часть нашей сделки – твое полное и непоколебимое сотрудничество в этом вопросе. Мы найдем твои пистоли. А потом найдем мою цель, даже если для этого придется зайти дальше, чем заходил любой другой корабль.
– Это будет самоубийство.
– Мы найдем способ, чего бы это нам ни стоило.
Она встретила мои слова взглядом, полным мрачного восхищения:
– Похоже, мы одинаково безжалостны.
– Может, и так. Тебя это беспокоит?
– Нет. – Фура поддразнила меня улыбочкой. – На самом деле даже нравится. Но есть одна маленькая деталь: ты понятия не имеешь, с чего начать.
– Верно, – согласилась я. – Но у меня есть время подумать об этом, и есть Паладин, и все эти записи, с которыми обязательно поможет разобраться Лагганвор. Боса тоже этим увлекалась. У этого корабля все еще есть секреты, которые нужно раскрыть. Откуда нам знать, что ей не удалось добыть хотя бы половину ответа?
– Ты сошла с ума, – сказала Фура, но в ее глазах было больше уважения, чем жалости, как будто мое безумие немного сблизило нас, двух сестер, охваченных азартом совместного предприятия, даже если наши личные цели совпадали лишь частично.
– Может, и так. Но все это не безумнее твоей мечты о пистолях. По большому счету нами движет любопытство. Ты чувствуешь, что пистоли имеют значение, выходящее за рамки их транзакционной ценности; что они, по сути, важнее простой валюты. Возможно, они являются ключом к разгадке скрытого механизма нашей цивилизации. Это меня тоже интересует, не стану отрицать. Но я также хочу кое-что узнать о происхождении нашего Заселения, а также о факторах, которые могут привести к его гибели. Если бы мы говорили о часах, я бы сказала, что тебя интересует устройство их механизма, тайны шестеренок и храповиков. А мне бы хотелось узнать, кто сделал эти часы. Твои интересы функциональны, мои – онтологичны.
– Я рада, что ты разбираешься в собственных побуждениях, – сказала Фура. – Похоже, так же хорошо, как и в моих.
– С сожалением сообщаю вам, капитаны, что к нам приближается корабль. Это ракетный катер с «Белой вдовы», и он быстро сокращает расстояние.

* * *

Очевидно, когда стало ясно, что выживание Глиммери не связано с нашим собственным, боеспособные подчиненные Рестрала заправили свой тяжелый катер и пустились в погоню. В пространстве между мирами только солнечный парусник мог догнать другой такой же, и лишь при условии, что у штурвала стоял мастер, а внешние факторы сложились благоприятным образом. Но корабль вроде нашего был чрезвычайно уязвим в непосредственной близости от миров, находясь в пределах досягаемости ракетного транспорта, вроде этого катера. Катерам не хватало ни топлива, ни автономности, чтобы преследовать солнечный парусник в глубоком космосе, и это был один из недостатков, которые играли на руку капитанам.
Не в этот раз. За нами гнался меньший по размеру, но невероятно быстрый и хорошо бронированный корабль, и хотя «Мстительница» превосходила его по количеству орудий, ему нужно было сделать всего один точный выстрел, чтобы лишить нас маневренности, а то и уничтожить. Это шло вразрез со всеми общепринятыми нормами войны, и существовавшие прецеденты были крайне сомнительны. Общее благо зависело от взаимной вежливости даже в космосе, а такой образ действий был крайне невежливым.
Но мы заслужили это, подумала я, не выполнив данного Глиммери обещания.
Поскольку главный трещальник вышел из строя, Фура отправилась на наш катер и попыталась урезонить преследователей. Последовал обмен сообщениями. Корабль противника, сообщила она, находится под командованием однорукого мистера Тренслера и вооружен носовым орудием крупного калибра, способным с легкостью снести наши паруса, разрушить ионный излучатель или насквозь пробить корпус. «Мстительница» отменно бронирована по сравнению с большинством кораблей, но ради брони приходится отказываться от легкости и проворства. «Рассекающая ночь» всегда славилась умением прятаться и нападать из засады, а вовсе не запредельной неуязвимостью.
Фура потребовала прекратить сближение. Пообещала открыть огонь, если катер сократит расстояние. И хотя она попытается ослабить его, проявив обещанное мне милосердие, сделать это с миниатюрным судном будет гораздо труднее, чем с громоздким солнечным парусником. Если наш выстрел попадет в цель, корабль, скорее всего, будет полностью уничтожен.
Это преследователи понимали. Не могли не понимать, поскольку такой опытный космоплаватель, как мистер Тренслер, наверняка был прекрасно знаком с реалиями асимметричной войны.
И все же они не отступили.
И вот – поскольку я не смогла придумать другой способ убеждения – я пошла в комнату костей. Я знала, что на чужом катере есть такая комната: он был тяжелым и хорошо оборудованным судном, так что подобный расклад казался вполне вероятным. Я не сомневалась, что Часко, чтец костей, находится там.
Я подключилась со всей поспешностью, которую диктовал бой. Знала, времени у меня в обрез и Часко мой единственный рычаг давления.
По самой жестокой иронии судьбы наш череп заработал «с полутыка». Мог бы оказать любезность мне, не включившись вообще, или Часко – не связав нас, но вышло иначе.

* * *

Часко? 
Адрана Несс. Удивлен. Не думал, что у тебя хватит смелости. 
Тогда почему ты на связи? 
Мы координируем работу, Адрана. Передаем тактические разведданные. Вы скоро увидите результаты. Было решено не пользоваться трещальником, даже с шифрованием. 
Ты хорошо знаешь мистера Тренслера? 
Сносно. Я его уважаю. Он не такой мастер, как капитан Рестрал, но с капитаном никто из нас не сравнится. Почему ты спрашиваешь? 
Как бы ты им ни восхищался, пожалуйста, убеди его отказаться от погони. Это ни к чему хорошему не приведет. Мы откроем огонь. Фура не станет ждать, когда вы подойдете на опасное расстояние, и воспользуется кормовой пушкой. Паладин уже готовит данные для стрельбы. Мы допустили ошибку, когда попали в «Лихорадку», но это не вина Паладина. 
Он не повернет. Я слишком хорошо знаю этого человека. И я бы не стал его переубеждать, даже будь это в моих силах. К твоему сведению, капитан Рестрал в больнице протянул недолго. И Тренслер был с ним до конца. Он поклялся… 

И тут я это почувствовала.
Один выстрел, один разряд нашей кормовой гаусс-пушки. Я представила себе, как снаряд уносится прочь, проваливаясь в пространство, имея два варианта судьбы. Он либо пролетит мимо катера, либо попадет. Третьего не дано. Я могла только надеяться, что выстрел предупреждающий, или пристрелочный, или неточный из-за ошибки Паладина. Но, наверное, в глубине души знала, что надежде не суждено сбыться.
Я попыталась закрыть свой разум от Часко, утаить от него знание того, что должно произойти.

Это никуда не годится, Адрана. Либо я слишком хорош в этой игре, либо у тебя слишком прозрачный ум. 
Тогда ты знаешь. 
Да – и полагаю, что должен поблагодарить за эту последнюю любезность, за то, что ты не желала мне… 

Наступила короткая пауза. Поток рациональных мыслей прекратился. Но разум Часко все еще был связан с моим через череп. Я напряглась, зная, что сейчас произойдет. Но я была не в силах защитить себя от этого, как была не в силах и защитить Часко от его неминуемой гибели.
Затем до меня долетел его крик.
Есть много способов умереть в космосе, и некоторые из них – благодаря безболезненности или быстроте – почти милосердны. Но смерть на корабле, попавшем под мощный и точный выстрел, вовсе не обязана быть милосердной. То, что достигло моего сознания через этот древний канал из чужеродных останков и неживой технологии, было чудовищной агонией, не сравнимой ни с чем, что я когда-либо испытывала в комнате костей. Я хотела выдернуть штекер из черепа, не дожидаясь, когда этот крик разорвет мою душу в клочья, но была недостаточно быстра. Я не была достаточно быстра и для того, чтобы сдернуть с головы нейронную корону и швырнуть ее в стену.
Крик все усиливался. И когда я почувствовала, что в моем мире больше нет ничего, кроме этого крика, и что он будет нарастать и множиться, пока не останется места для здравых мыслей, для моего собственного чувства бытия, для памяти о том, кем я была раньше или что привело меня к этому моменту, череп раскололся на две половины, и мигальная материя умерла в нем, как последние слабые проблески цивилизации. И Часко исчез.

Глава 23

Костяная тишина.
Вот что значит больше не иметь черепа. Комната костей из самого ценного места на корабле – третьего глаза, с помощью которого он получал и передавал информацию, способную вознести или уничтожить экипаж и его судьбу, – превратилась в объем бесполезной пустоты, в глазницу без зрака. Рядом с ней я старалась не задерживаться… и даже не помышляла о том, чтобы войти.
Когда череп сломался, показалось, что какая-то часть умирающего разума Часко просочилась в комнату костей. Такое чувство, что она там даже сейчас, утратившая тело, в которое могла бы вернуться. Я понимала, что это иррациональное ощущение, но от этого понимания оно не ослабевало. Я не решилась бы войти туда даже для того, чтобы убедиться, что череп и впрямь разрушен. К счастью, мне и не пришлось. Фура взяла эту задачу на себя, и хотя вряд ли ей нравилось находиться в комнате костей больше, чем мне, она тщательно проверила все входные гнезда, а потом сообщила, что череп совершенно бесполезен.
Если прежде нам желательно было действовать бесшумно, то теперь не осталось другого выбора. Мы ослепли. Оставался трещальник в катере, позволявший перехватывать весь гражданский и коммерческий информационный обмен Собрания, но ничего такого, что имело бы прямое отношение к нашему затруднительному положению, не могло передаваться этими средствами. У нас не было возможности выйти в эфир, не выдав своего местоположения, и даже подметалой пользоваться было бы слишком рискованно.
И мы бежали, бежали…
Мы снова повернули возле поглотителя, но в этот раз никто не кусал нас за пятки, и, когда мы ложились на новый курс, я уже была уверена, что погоня за нами невозможна.
И я не ошиблась. Мы бдительно несли вахту в обзорной рубке, и не было ни малейшей парусной вспышки. Впрочем, на самом деле только у катера был шанс нас догнать. Мы были быстры и темны, и хотя наши трюмы все еще полнились пистолями и другими сокровищами, поворот дался нам легко.
Мы долго плавали между мирами и шарльерами, и все, кроме наших новых товарищей, привыкли переносить томительные недели, когда заняться было почти нечем. По крайней мере, в полете между Грохотуном и Колесом Стриззарди хватало хлопот с маскировкой обводов нашего корабля, но эта работа была давно закончена и все, что у нас осталось, – однообразная будничная служба. Дежурства в обзорной рубке, тренировки с оружием, готовка и стирка, шитье и штопка, навигационные вычисления и перекрестные проверки, обучение и чтение. Надевай скафандр, снимай скафандр, повторяй до тех пор, пока не сможешь проделать это во сне. Мы ели, пили, спали, травили байки, играли в игры и старались лишний раз не мотать друг другу нервы. Но все равно оставалось слишком много свободных часов.
Конечно, первые две недели проходили немного необычно из-за новичков. Свыкнутся ли они, понравятся ли нам, понравимся ли мы им, станут ли они настоящими членами команды, а не временными пассажирами – вот с какими вопросами каждому из нас предстояло разобраться.
Я все думала о том, насколько было бы проще, если бы не мелкие, но мучительные сомнения. Меррикс – наименьшая из проблем, решила я, ведь нет никаких причин подозревать, что ее история – известная нам история – не до конца правдива. Совсем другое дело – ее отец.
Доктор Эддралдер очень основательно устроился в комнате доброты, расставил лекарства и медицинские снасти, и вообще он вел себя так, словно ему предстояла долгая и блестящая карьера на нашем корабле. И я не имела ничего против, поскольку нимало не сомневалась, что он очень дотошный, очень ответственный практик. Он вырвал Страмбли из когтей смерти, и через две недели после нашего бегства с Колеса Стриззарди она уже могла ходить, пусть и неуверенно, а также разделять с нами трапезы и самые легкие обязанности. Если бы я сама поранилась ножом призрачников и даже если бы со мной случилось нечто похуже, я бы с радостью вверила себя его заботам. Но у меня никак не получалось выкинуть из головы эту историю с Глиммери. Интересно, доктор признался бы нам однажды? Или понадеялся бы, что мы ничего не узнаем?
Ни у кого из нас не были чисты ни руки, ни совесть. Все мы совершали то, о чем сожалели после. Я однажды приставила нож к горлу родной сестры, а в другой раз едва не застрелила ее из волевого пистолета. Чтобы спастись и спасти меня, Фура нанесла отцу страшную рану, которая свела его в могилу. Я бы устала перечислять ее грехи. Но никто из нас не считал жестокость своим призванием, неотъемлемой частью своей личности. Я снова и снова напоминала себе: доктор Эддралдер совершал жестокие поступки, чтобы не были совершены еще более жестокие. И это успокаивало мою совесть на одну-две вахты, но не более того.
А еще с нами теперь Лагганвор, и это дилемма абсолютно иного рода. Когда я мысленно выстроила последовательность событий, все обрело смысл. Фура решила разыскать человека, который обладал интересующими ее сведениями. Этот человек найден, и он уже начал делиться информацией, которая должна привести нас к Скряге. Его история похожа на очень простую головоломку, с крупными деревянными фрагментами, которые складываются слишком легко. Все бы хорошо, если бы не лишние фрагменты. Фура нашла его почти сразу. В Колесе Стриззарди Лагганвор мог бы с легкостью затеряться, однако он попал в наши руки, как будто хотел быть найденным. В гостинице мы вели себя так, будто были готовы его убить, и почему же он не применил против нас свой пистолет? Почему, имея глаз-дрон, вообще допустил эту встречу?
Зачем человеку, сбежавшему от Босы Сеннен, возвращаться на ее бывший корабль? Даже если бы ему понадобилось срочно покинуть Колесо Стриззарди, разве мы не последняя команда в Собрании, которую выбрал бы любой здравомыслящий человек?
А как быть с тем, что Лагганвор сразу показался мне знакомым? Мы никогда прежде не встречались, у нас просто не было возможности пересечься. Лагганвор уже покинул корабль, когда я присоединилась к команде Босы.
Поместив эти назойливые мысли на одну чашу воображаемых весов, я складывала на другую детали, соответствующие его рассказу и означающие лишь одно: он был именно тем человеком, за которого себя выдавал. Его знания о корабле, от обводов корпуса до секретов Стеклянной Армиллы, – как может ими обладать тот, кто не провел достаточно много времени на борту «Рассекающей ночь»?
Когда ко мне пришел ответ на эту загадку, захотелось выплюнуть его, как кусок чего-то ядовитого.
Но я не могла.
Только Лагганвор мог знать то, что знает Лагганвор.
Но это не доказывает, что этот человек – Лагганвор.
Это позволяет допустить, что он очень хорошо умеет извлекать сведения из другого человека.
Извлечь сведения, возможно, доведя другого человека до гибели, досконально их изучить и пойти на радикальное изменение внешности, чтобы уподобиться этому другому человеку.
Стать Лагганвором.
Я ненавидела себя за то, что допустила эту мысль, но уже не могла от нее избавиться. Для того чтобы эти дополнительные фрагменты улеглись в уже сложившуюся картину, нужно было сделать только одно: найти объяснение его присутствию среди нас. И как ни странно, ответ на этот вопрос пришел довольно легко.
Лагганвором этот человек мог стать с одной-единственной целью: проникнуть на наш корабль. Внедриться к нам, разведать планы, сообщить о них тем, кто хочет захватить нас или уничтожить.
И кто лучше всех годится для этой роли, как не человек, который пострадал от произвола Босы Сеннен?
Это была всего лишь версия, я понимала, что меня к ней привела сомнительная интуиция, а не железная дедуктивная логика. Эта интуиция в немалой степени похожа на параноидальную подозрительность, естественным образом выработавшуюся у такой матерой выживальщицы, как Боса Сеннен. Я не смогла бы ничего доказать даже самой себе, и, решись я действовать на таких сомнительных основаниях, это не принесет пользы никому из нас. Выстраивая из аргументов карточный домик, я рискую разрушить его одним-единственным контрдоводом – что уж говорить о Фуре, которая всегда была наготове с сокрушительным, как таран, возражением. Возможно, это настоящий Лагганвор решил вернуться на свой старый корабль, узнав, что теперь тут другой капитан. Наверняка у него есть и другие враги, а мы предлагали ему своего рода убежище, способ выбраться из западни, которой стало для него Колесо Стриззарди. Вот почему он явился к нам, вот почему не сопротивлялся – просто из чувства самосохранения. Возможно, пистоли тоже повлияли на его выбор. Он знает, где находится клад, и давно мечтает добраться до него, а теперь у него есть шанс с нашей помощью завладеть частью этого богатства. А без Стеклянной Армиллы невозможно найти Скрягу.
Да, это тоже версия – и не менее правдоподобная, как и моя собственная история. По идее, надо бы этим удовлетвориться. Иначе Фура возьмет упомянутые контраргументы, добавит к ним собственные и порвет мою теорию в клочья, как парус-сечь рвет снасти. Хуже того – Лагганвор поможет ей не оставить от моих построений камня на камне, и за такую услугу Фура, потратившая на него много времени и сил, впредь будет ценить его помощь выше, чем мою.
Да, необходимо воздерживаться от необдуманных шагов. Иначе вскроются старые обиды и расширится пропасть между мной и сестрой, а ведь я надеялась, что эта пропасть уже вот-вот исчезнет, отчасти благодаря нашему совместному капитанству.
Надо вести себя так, словно Лагганвор действительно тот, за кого себя выдает. Но при этом внимательно следить за ним и ждать ошибки – он наверняка совершит ее рано или поздно и разоблачит себя, и даже Фура не сможет закрыть на это глаза.
Итак, наш парусник летел вперед, а я проводила день за днем так, будто у меня не рождались никакие сомнения. И в конце концов привычка укоренилась, и я почти забыла о том, что у меня когда-то был повод не доверять истории Лагганвора. Как только мы повернули возле поглотителя – это был единственный опасный отрезок маршрута, требовавший быстрых скоординированных действий, – и поставили обычные паруса, дающие чуть больше скорости при благоприятном солнечном ветре, – наступила скука смертная, если не считать двух событий, случившихся, когда Скряга был уже почти в пределах видимости.
Даже в этот момент существование каменного мирка оставалось гипотетическим. Где-то в Собрании, забытая в каком-нибудь пыльном дневнике или потрепанном временем бортовом журнале, возможно, хранилась запись о крошечном темном теле, обращающемся вокруг Старого Солнца. Однако нигде на «Мстительнице» не было такой записи, кроме строчки внутри шарика, невинной стекляшки. Если бы наш корабль захватили – обезоружили и взяли на абордаж у Колеса Стриззарди или по пути к Скряге, – никто бы ничего другого не обнаружил. Я не сомневалась, что Боса запечатлела соответствующую информацию в своей памяти и что она сделала это много тел назад, а потом тайна переходила от одного мерзкого воплощения к другому, как фамильная реликвия или проклятие. И все же ясно, что из всех своих оперативных секретов именно этот она хранила ближе всего к сердцу.
Я верила, что Скряга существует. Как же мне хотелось, чтобы это было не так! Чтобы мы и слыхом не слыхивали ни о каком кладе и чтобы моя сестра не сходила с ума, мечтая добраться до пистолей. Но поскольку мне так сильно этого хотелось, я нисколько не сомневалась: Вселенная обязательно устроит мне подлянку и Скряга окажется не вымыслом.
Когда мы находились в пяти неделях пути от Колеса и всего в двух неделях от предполагаемого места назначения, Фура решила включить подметалу дальнего действия на максимальную мощность, чтобы поймать эхо находящегося впереди камня. Или отсутствие эха – как бы я этому обрадовалась. Но более мудрые головы одержали верх. Локационный импульс мог сообщить о нашем местоположении охотникам, поэтому Фуру убедили подождать еще неделю и поискать камень лучом гораздо меньшей мощности.
Это была самая тяжелая неделя нашего путешествия – мучительно тянулись часы, нервы были измотаны до предела. Я никогда не видела свою сестру такой напряженной, как в те дни.
Я плохо спала, мне снились кошмары, и все они были связаны с Часко. Я снова оказывалась в комнате костей, и череп присутствовал – поврежденный или исправный, в зависимости от гибкой логики подсознания, – и я все уговаривала Часко отказаться от преследования. Иногда мне это удавалось, и таким образом я сохраняла ему жизнь, и испытывала обманчивое временное блаженство сновидца, пока не возвращалась в жестокую явь. Но в половине случаев мне приходилось разделять его мучения. Я выныривала из сна с тяжким ощущением, что Часко все еще здесь, бестелесный, но осознающий, и понимала, что дальнейшие попытки заснуть бесполезны.
Я лежала неподвижно, прислушиваясь к знакомым корабельным звукам. Если бы ночной кошмар вынудил меня закричать, кто-то ответил бы бормотанием или ворчанием, раздраженный тем, что я нарушила его покой. Однажды ночью мне приснился особенно яркий сон про Часко, однако разбудили меня свидетельства чужих мытарств.
Я поняла, что это рыдание и оно раздается где-то близко.
Я нашла свою одежду и двинулась в полумраке по спящему кораблю. Сурт дежурила в обзорной рубке, а остальные спали – чередование ночных и дневных вахт было одинаковым для всех. Однако я слышала не Сурт. Это были мужские рыдания, и они доносились из комнаты доброты.
– Доктор Эддралдер, – сказала я тихим, мягким голосом, объявляя о своем приближении к двери.
Он сидел, пристегнутый ремнями к креслу, низко склонившись над магнитным столом. Лекарства и инструменты, всегда тщательно расставленные и разложенные, валялись перед ним в диком, непристойном беспорядке. Мы шли под парусами, поэтому гравитация была слабой, но я легко могла поверить, что содержимое его шкафов и ящиков взорвалось в невесомости, такой хаос там царил. В руке у врача был шприц, до середины заполненный темно-зеленой жидкостью. Игла уже проткнула кожу на левой руке, и я подумала, что еще секунда, и он бы нажал на поршень.
– Адрана? – проговорил он с легким удивлением. – Я не хотел тебя беспокоить. Я должен извиниться.
Он не смотрел на меня.
– Что вы делаете, доктор?
Он не пошевелился. Шприц оставался вонзенным в плоть, а палец лежал на поршне.
– Она ни в чем не виновата. Ты ведь понимаешь это? Меррикс не несет никакой вины за все, что случилось.
Я накрыла его руку своей, осторожно отвела. На коже осталось алое пятнышко.
– Почему вы решили покончить с собой?
Он обдумал мой вопрос. Его длинное лицо, которое я теперь видела лучше, было мокрым от слез.
– Я выполнил свою непосредственную задачу. Ваша коллега… Страмбли… полностью восстановится… наверное. В любом случае, я сделал для нее все, что мог. Есть предел моим способностям. Что касается Меррикс, то, я думаю, она хорошо впишется в вашу компанию. Я уже чувствую, что она избавляется от влияния Глиммери. Если бы я мог то же самое сказать о себе.
– Сможете, – сказала я, убирая шприц в ящик, выбрав тот, что подальше от врача. – Вы должны справиться. Вы делали очень плохие вещи, доктор Эддралдер, и это не может быть прощено или забыто. Это навсегда останется с вами. Но я не собираюсь рассуждать о том, что вы не должны были так поступать. Ваш единственный настоящий грех – чрезмерная заботливость. Вы оказались под властью злодея, и он превратил вашу доброту в оружие. Более слабый человек пожертвовал бы Меррикс и отвернулся от пациентов в больнице. Вы этого не сделали.
– Ты даже не представляешь, что он заставлял меня делать.
– Мне все равно. С этим вам предстоит разбираться самому, в ваших ночных кошмарах. Мое суждение ничего не изменит, не облегчит бремя. Но вот что я скажу. Вы хороший человек, и вы нужны нам. Всем, кто летит на борту этого корабля.
Он поднял лицо и посмотрел мне в глаза так, будто за моими словами могла скрываться жестокая ловушка.
– Хотел бы я верить, что ты и впрямь так думаешь, Адрана. Я желаю этого всем сердцем.
– Оставайтесь с нами, доктор Эддралдер. Ради Меррикс, но не только. Впереди… ждут неприятности. Я в этом уверена.
– А если я и есть источник этих неприятностей?
– Едва ли. Но вам предстоит испытание. Лечением Страмбли вы не отделаетесь. – Я сделала паузу, испытывая извращенную радость оттого, что думаю о чем-то, кроме Часко и Лагганвора, и оттого, что проблемы этого человека затмевают мои собственные. – Если хотите уменьшить пятно на совести, действуйте во благо команды.
– Я ей не нравлюсь. Лагганвор никогда не будет мне доверять.
– Он ваш капитан, доктор Эддралдер?
– Нет, – задумчиво произнес он.
– Вот именно. Я капитан Адрана Несс, и я вам доверяю. Доверяю, потому что… – Я помолчала, печально качая головой. – Я хотела сказать, что мы друзья. Но думаю, для этого слова еще не пришло время.

* * *

Мы собрались на камбузе. Сурт уже была там, на столе перед ней лежал мешочек, прижатый магнитным полем того, что находилось внутри.
– Не могу поверить, что я первая это заметила, – сказала она, обведя нас взглядом и задержав его на Фуре. – Но похоже, что так и есть, иначе сообщил бы кто-нибудь другой.
– О чем сообщил? – спросила я.
Сурт развязала шнурок и сунула руку в горловину мешочка. Послышался звон, и она достала пистоль, один из ее собственных, положила на стол перед нами.
– Я изучила узоры из переплетающихся прутьев на его поверхности. По моим прикидкам, это пистоль в сотню мер. Не целое состояние, но все равно приятно такую штучку положить в карман.
– И что же? – спросила Страмбли.
– Проз, – сказал Сурт, – будь любезна, выключи подметалу и трещальник. Я уже закрыла жалюзи на окне, обращенном к Солнцу, но все равно слишком светло.
Прозор всегда была рада выполнить просьбу, высказанную столь дружеским тоном. Она подошла к консолям оборудования и щелкнула рубильниками, отключив питание. В рубке стало тихо. Приборы погасли, теперь светился только плющ, причем тускло – побеги, расползшиеся в этой части корабля, уже почти закончили вегетацию – они покрывались пятнами и увядали, что было характерно для старых сортов. От плюща мы почти не зависели – исправное оборудование давало света с избытком. Еще сиял светлячок Фуры, но его вклад в освещение был ничтожен.
– Надеюсь, в этом есть какой-то смысл, – произнесла Фура.
– Есть, кэп, – кивнула Сурт. – И он у вас прямо перед носом… Я хотела сказать, посмотрите на стол.
Пистоль тоже светился. Видимая сторона и в особенности решетка из прутьев отливали желтизной. Это был более холодный, нездоровый оттенок света, чем тот, который исходил от плюща или тела Фуры.
– Я не знаю, когда это началось, – сказала Сурт. – Но думаю, не так уж много дней назад. Может быть, меньше суток. Иначе я бы заметила – я достаточно часто их пересчитываю. И не только этот пистоль, но и все, что у меня в кошеле, и вообще все, что у меня есть, светятся одинаково. Взгляните сами, если не верите.
В этом не было необходимости. Такое же свечение исходило из горловины мешочка, образуя на потолке расплывчатое желтое пятно.
– Надо бы проверить все наши монеты, – сказала я.
– Не стоит, – равнодушно возразила Фура. – Эффект широко распространен. Мои пистоли он тоже затронул. Я это заметила пару вахт назад.
Я постаралась сдержать голос:
– А почему не сообщила?
– Мне нечего было сообщить, кроме очевидных выводов, которые мы все способны сделать. Пистоли, летящие на «Мстительнице», почувствовали пистоли, хранящиеся в Скряге. Я права, Лагганвор?
– Трудно было бы утверждать обратное.
– Почему ты не сказал нам, что так произойдет? – спросила я.
Что-то напряглось в его лице.
– Такого эффекта я еще не видел. Это правда, что мы побывали здесь несколько раз в период моей работы. Но пистоли не лежали где попало, Боса хранила их подальше от нас, в трюмах, уложенные в коробки, ящики и мешки. Никому из нас она не платила жалованья и не разрешала держать призовые деньги в каютах.
– Ты выполнял ее поручения, – сказала я. – Она давала тебе на это деньги.
– Да, когда мы возвращались в Собрание или находились вблизи от него. Возле Скряги – ни разу.
– Похоже на правду, – сказала Прозор.
– Я, как и все вы, заинтригован этим феноменом, – сказал Лагганвор. – Насколько мне известно, он не был задокументирован.
– Банки хранят пистоли в больших количествах, – сказала я.
– Едва ли в количествах, которые можно сравнить с запасами в Скряге. Не забывай, что это не просто добыча одной женщины за одну жизнь. Итерации Босы трудились гораздо дольше; даже дольше, чем длятся официальные истории некоторых старейших банков. И редкий банк бывал столь целеустремленным и безжалостным, как Боса Сеннен.
Лагганвор взял стомерный пистоль и тщательно осмотрел его, поворачивая так и этак. Желтое сияние разливалось по его лицу, отражалось в темном стекле искусственного глаза.
– Я не могу сказать, что это значит, – сказал он, со стуком опустив монету на магнитную поверхность и придвинув к Сурт, прежде чем та встревожилась. – Однако это никогда не мешало нашему бизнесу. Мы прибывали, складывали добычу и уходили. Этот эффект должен исчезнуть, как только мы удалимся, иначе каждый пистоль на корабле был бы испорчен, не годился бы ни для каких операций. Но такого не случалось.
– Мне это не по нутру, – проворчал Тиндуф. – Пистольки ведут себя так, будто знают про другие пистольки. Это извращение, какой-то… фифект.
– Дефекты тут ни при чем, – попыталась я его успокоить. – Но с того момента, как мы захватили корабль, нас и впрямь окружают извращения. Кости – это извращение. Призрачники, поглотители. Рассекать по космосу на паруснике – тоже извращение. Но мы здесь, и надо как-то выкручиваться. Если пистоли всего лишь слегка светятся… тогда, полагаю, это лучшая новость для всех, и в особенности для Лагганвора. Ведь получается, мы теперь можем поверить, что Скряга – настоящий.
– Ни секунды не сомневалась, – сказала Фура.

Глава 24

Пистоли светились все ярче и ярче по мере нашего приближения. Это затронуло каждый пистоль на корабле, независимо от его номинала и места хранения. Фура даже принесла один из них в комнату костей – самое уединенное, самое безопасное место на борту, и, по ее свидетельству, монета там тоже сияла. Я поверила сестре на слово, потому что после того, что случилось с Часко, мне было невыносимо даже близко подходить к этой бесполезной комнате со сломанным черепом.
Но к тому времени мы все уже привыкли к желтому сиянию, и хотя я не стала бы утверждать, что кто-то из нас чувствовал себя при нем вполне комфортно, мы, по крайней мере, получили заверения Лагганвора, что никакого вреда не будет. С пистолями и так связано множество тайн, решила я, и нет ничего странного в том, что еще одна добавилась к этому списку.
Последний этап сближения, до того момента, когда мы должны были свернуть паруса и выслать катер, проходил совершенно спокойно. Трения между членами команды – Лагганвором и Эддралдером, Эддралдером и Фурой, даже Фурой и мной – стали менее заметными. Лагганвор не делал ничего, чтобы вновь возбудить мои подозрения, и я не могла не задуматься, а ну как они и в самом деле беспочвенны, в то время как Эддралдер осваивался в новой роли нашего врача, как будто восприняв мои заверения в том, что его прошлое не имеет никакого значения для нас. Меррикс с каждым днем становилась все живее и увереннее и уже готовилась участвовать в различных корабельных делах. Страмбли набиралась сил. Общему настроению помогало то, что мы все были вовлечены в нечто загадочное и волнующее, к тому же до конца пути оставалось всего ничего.
Из обзорной рубки я наблюдала за нашей целью через тысячи холодных лиг, сомневаясь, что столь невзрачный объект может быть хранилищем такого огромного сокровища. Скряга и впрямь выглядел очень уныло, но, полагаю, в этом и был смысл. Большинство шарльеров, лишившихся защитного поля, выглядят столь же убого. Миллионы маленьких корявых камней бегают вокруг Старого Солнца, и если какая-то их часть была заселена, то это случилось так давно в долгой истории Собрания, что теперь там почти не осталось следов присутствия обезьян. Города, которые, возможно, когда-то украшали поверхность шарльеров, были стерты миллионы лет назад, любая живая материя давно превратились в пыль. Ученые полагают, что очень многие из пятидесяти миллионов миров были освоены до или во время Первого и Второго Заселений, но случилась война, ужасный вселенский пожар, и ни одно последующее Заселение не приблизилось к былой славе. И никогда не приблизится.
Анонимность этого камня как нельзя лучше подходила для нужд Босы. Корабль мог проплыть в тысяче лиг от него и не учуять ничего необычного. Даже самые отчаявшиеся экипажи, измотанные чередой неудачных экспедиций на шарльеры, брезгливо миновали бы этот камешек, зная, что вероятность найти внутри его хоть одну годную для продажи штуковину исчезающе мала, так что лучше поберечь топливо и дыхаль. Они полетели бы дальше, возлагая тающие надежды на следующую миссию и даже не догадываясь, как близко подходили к сокровищу, которому нет равных.
Мы-то знали его тайну – или верили, что знаем. Поведение пистолей укрепляло нашу веру. А поскольку нас предупредили, что Скряга защищает свои богатства, мы остановили «Мстительницу» в тысяче лиг, собрали паруса и приготовились преодолеть остаток пути на катере.
На борту нас было четверо. Тиндуф, Страмбли, Сурт, Эддралдер и Меррикс остались на «Мстительнице», а Фура, Прозор, Лагганвор и я отправились в поиск. Отряд был невелик, но мы собирались проверить правдивость легенды, а не взломать шарльер.
– Ты сказал, что нас поприветствуют. – Фура у пульта управления обратилась к Лагганвору, когда мы пролетели сотню лиг. – Пожалуй, сейчас самое подходящее время, чтобы освежить твою историю.
– Здесь заправляет разум робота. Он почувствует наше приближение, даже темные паруса его не обманут. – Сидящий сзади Лагганвор наклонился ближе к Фуре, туго натянув ремни безопасности. – Но он не начнет действовать, пока мы не окажемся в пятистах лигах от камня.
– И что он будет делать? – спросила я.
– Разрушать. Камень сплошь усеян гаусс-пушками. Вы их не видите, потому что они небольшого калибра и хорошо спрятаны, но можете не сомневаться, что они есть и подчиняются роботу. Они сперва займутся катером, а потом разделаются с «Мстительницей».
– Все это очень мило, – сказала Прозор. – Но ты говорил, что есть слово, которое заставит их вести себя прилично.
– Оно есть.
– И что же это за слово такое? – спросила Фура.
Лагганвор любезно улыбнулся.
– Строго говоря, это не слово. Я бы предпочел сейчас не говорить, что это такое.
– Знаешь, Лагганвор, – сказала моя сестра, переведя взгляд на консоль, – мне почему-то кажется, что у нас с тобой не все так хорошо складывается, как я надеялась.
– Может быть, он даже не знает это слово, которое на самом деле не слово, – проворчала Прозор. – Может быть, он все это время водил нас за нос, зная, как упала бы его ценность, если бы открылась правда.
– Уверяю вас, я знаю всю процедуру. Что касается моей ценности, разве вы нашли бы это место без моего участия?
– Пока мы не увидим хоть один пистоль, – сказала я, – это всего лишь бесполезная песчинка.
– Расскажи нам, Лагганвор, – настаивала Прозор.
– Не будем спешить. На этом этапе Боса действовала очень скрупулезно. Она не посылала опознавательный сигнал, пока не оказывалась на минимальной дистанции от камня, и я не думаю, что это делалось лишь для того, чтобы передачу не перехватил кто-нибудь посторонний. Скряга потребует ответа, когда будет готов, и ни минутой раньше, а если потревожить его со слишком большого расстояния, это будет воспринято как нехарактерное поведение. Терпение, Фура.
– К черту терпение. Скажи слово.
– Чтобы ты его немедленно транслировала Скряге? Ну уж нет… Я дождусь, когда мы будем готовы. Трещальник включен? Вруби усилитель на полную мощность и начинай проверять частоты в среднем диапазоне.
Фура нахмурилась, но подчинилась, и решетка динамика взорвалась обрывками голосов и мелодий, когда моя сестра покрутила ручку. Мы находились за пределами Собрания, но на расстоянии намного меньшем, чем его протяженность, и легко ловили передачи с миров, расположенных на нашей стороне Старого Солнца, и даже более далеких. В эфире звучали новости, сериалы, спортивные комментарии и концерты, а также кодированные сигналы, которые гармонизировали хронометраж и работу финансовых механизмов Собрания. Нам с Фурой все это было до боли знакомо, потому что мы часто сидели с отцом, когда он слушал подобные передачи, особенно в ту пору, когда в нашем доме еще не было мерцательника. Это воспоминание заставило меня задуматься о домашних радостях, о прочном распорядке, об удобствах семейной жизни, пусть подобные мечты и отдают мещанством.
– Чего же я жду? – спросила Фура.
– Поймешь, когда услышишь. Нельзя ли притормозить?
– Любой каприз за ваши деньги, – ухмыльнулась она.
Мы были на волосок от порога в пятьсот лиг, когда решетка динамика исторгла три резких одинаковых звука. Судя по четкости, сигнал пришел с очень близкого расстояния.
Все дружно посмотрели на Лагганвора.
– Требует получить разрешение на сближение, – сказал он, немного расслабившись, как будто и сам до сего момента сомневался в надежности своих сведений. – Скряга транслирует его в довольно широком диапазоне частот, но для полной уверенности не помешает просканировать среднюю часть диапазона. Обычно сигнал посылается на трех разных волнах, и мы должны ответить в течение минуты после того, как он прозвучит на третьей. Разумно предположить, что мы пропустили минимум одну.
– Итак… пароль, будь любезен.
– Включи подметалу и пошли шесть локационных импульсов в сторону Скряги. Ровно шесть, через равные интервалы.
Фура щелкнула тумблерами, и носовой подметала катера отправил серию локационных импульсов к камню. Мы шесть раз почувствовали легкий толчок, когда разряжались соленоиды подметалы.
А потом – ничего. Мы продолжали приближаться. Прошла минута, еще две. Лагганвор был на взводе, как и все мы. Едва ли он сумел хоть раз вздохнуть за эти две минуты.
Трещальник воспроизвел еще два сигнала.
– Это разрешение. Продолжайте на свое усмотрение, капитан Несс. Видите три больших кратера, расположенные примерно по прямой? Между вторым и третьим есть посадочная площадка, и уже можно разглядеть точку входа.
Фура включила тормозной двигатель.
– Нас тянет к нему.
– Там есть поглотитель. Радуйтесь – внутри Скряги двигаться будет гораздо легче.
После нашего экстремального приближения к голому поглотителю мысль о том, что один из них надежно заперт внутри мира – даже мертвого камня, вызывала неприятную дрожь. Теперь я поняла, что наше существование сопряжено со многими странностями, и то, что я когда-то считала экзотичным или тревожащим, на самом деле было обыденным, особенно если сравнить с сомнениями и вопросами, которые теперь свободно бродили у меня в голове.
Мы приземлились целыми и невредимыми. Если гаусс-пушки и существовали, а не были плодом воображения Лагганвора или дезинформации, то мы их не увидели. Но к тому времени ни у кого из нас не было серьезных оснований сомневаться в его правдивости. Пистоли сияли, Скряга говорил с нами, и обещанная посадочная площадка оказалась на указанном месте.
Если внутри Скряги и был поглотитель, то не из самых мощных. Сила притяжения на поверхности была вполовину меньше, чем на Мазариле, а диаметр этого мира составлял одну четвертую от диаметра нашей родины. Интересно, какой была жизнь, когда на каждом камне вокруг Старого Солнца (впрочем, в те времена не такого уж старого) расселились люди? Даже не вообразить. Даже сейчас очень нелегко уследить за двадцатью тысячами заселенных миров. Сомневаюсь, что хотела бы жить в те далекие времена, когда целый мир был такой же пылинкой в космосе, как и единственный человек в толпе. Мазариль не назовешь самым цивилизованным и оживленным местом в Собрании, но все же очень многие что-то слышали о нем или знали кого-то, кто однажды посетил его. Лучше жить на развалинах империи, подумала я, и надеяться, что тебя запомнят, чем затеряться среди множества блистающих пылинок.
Закрепив катер, мы проверили скафандры и вышли наружу. Трудностей не ждали, но на всякий случай захватили кое-какое режущее и вскрывающее оборудование, топоры, фонари и прочий инвентарь, распределив его поровну.
Фура несла кошель пистолей. Они сияли желтым уже несколько дней, но в последние часы интенсивность излучения возросла, свет уже проникал сквозь ткань. Этот мешочек всегда был у Фуры под рукой, у нее вошло в привычку регулярно проверять содержимое.
– Так нагло они еще не светились, – сказала сестра.
На забрале ее шлема приплясывали желтые блики.
В Скряге не было дыхали, что облегчало проникновение в него и выход, – не нужно возиться с герметичными дверьми шлюзов. Если это и впрямь имущество Босы – а я была близка к тому, чтобы в это поверить, – то ясно, что она не создала тут дом или убежище, а всего лишь вырыла ямку, которой можно доверить фамильные драгоценности. Она прилетала, перегружала добычу, возможно, забирала мелкие суммы, которые иногда требовались для деловых операций, и отчаливала, проведя в объятиях Скряги самый минимум времени.
И мы поступим аналогично, если я не ошиблась в намерениях сестры. Убедимся в том, что попали, куда хотели, оставим тут часть своих пистолей, заберем необходимые припасы и улетим. Вне зависимости от того, удовлетворит Фура свое любопытство или нет, пройдут месяцы, если не годы, прежде чем мы вернемся. Нам достаточно знать, что Скряга существует, что теперь он наш и мы можем посещать его, когда заблагорассудится.
Сделав примерно двадцать шагов по наклонному туннелю, где не было освещения, если не считать наших фонарей и пистолей, мы вышли в большой зал, оказавшийся пустым, если не считать двух примечательных предметов. Вторым предметом была тележка, но о ней чуть позже; сначала расскажу о первом.
Это был пьедестал, торчащий из круглой дыры в земле, опутанный проводами и кабелями, как побегами особо плодовитого светового плюща. Провода и кабели уходили в пол, и разумно было предположить, что там они расходились к сенсорам и защитным устройствам Скряги. На пьедестале, словно огромное пресс-папье, лежала стеклянная полусфера, в которой что-то тускло мерцало. Это явно был робот – точнее, голова робота. В эстетическом отношении он был не лучше и не хуже нашего собственного робота. Но если Паладин заменил старое тело на прозрачные конечности и приборы дальнего действия, установленные на паруснике, тем самым расширив возможности движения и восприятия, то этот бедолага торчал в скале, как пробка в бутылке. Скряга не мог двигаться по собственной воле; ему было суждено лететь по орбите в соответствии с законами небесной механики, и никак иначе. Он также не мог общаться, разве что в очень ограниченном смысле – допрашивая корабли, которые отваживались войти в его зону действия. И единственным средством физического воздействия, если верить Лагганвору, была стрельба из гаусс-пушек – гипотетическая защита, которая, возможно, никогда не будет востребована.
Было время, когда столь бедственная ситуация не тронула бы мою душу. Чем для меня были роботы, если не глупыми, неуклюжими реликтами прежних эпох? Я не уважала Паладина, когда мы были моложе, и каким же болезненным оказалось открытие, что мои предубеждения были совершенно ошибочными. Роботы должны были стать нашими союзниками, а не слугами. И навязать мыслящей машине такое бытие – такое убогое, ограниченное существование, без надежды на облегчение или улучшение, – разве это не ужас, сравнимый с тюремным заключением? Ведь даже самый ничтожный узник может тешить себя надеждой на смерть, когда все остальные надежды отняты.
Но с этим бедным роботом все иначе. Его бытие – тоскливая вахта длиной в жизнь. Все равно что запереть человека в темной камере, приковав цепью к полу, и давать ему одну и ту же черную работу – до самого конца.
– Ты меня слышишь? – спросила я на общей трещальной волне. – Я Адрана, а это Фура. Вот еще два наших друга – Прозор и Лагганвор. Мигни огоньками, если понимаешь, машина. Если мы можем тебе помочь, мы это сделаем.
Ничего не произошло. Тусклое мерцание продолжалось. Огни в голове Паладина были намного ярче и активнее по сравнению с ним. Может быть, этот робот изношен, у него ослабли высшие психические функции? Или, не нуждаясь в блоках своего мозга, отвечающих за речь, способность общаться и поддерживать товарищеские отношения, он их отключил, воспользовавшись единственным доступным способом облегчить свое положение?
– Не слишком его жалей, – посоветовала Фура. – Мы не знаем, сколько кораблей погибло под огнем его пушек только потому, что подошли слишком близко к этому камешку.
– Робот не виноват в том, что она его таким сделала, – возразила я.
Фура пристегнула к поясу кошель с пистолями, затем отцепила топор. Я напряглась, ожидая, что сестра воспользуется им, но она протянула топор мне.
– Если тебе из-за него так грустно, ты знаешь, что делать.
Мерцание усилилось. Это все еще не было похоже на Паладина, но огни определенно засияли ярче.
– Кажется, он нас ощущает. – Я прикоснулась перчаткой к стеклу. – Ты слышишь меня, робот? Моргай посильнее.
Теперь сомнений не было. На каком-то уровне робот реагировал. Он распознал наше присутствие и смог понять мои слова.
– Мы можем помочь? Моргни два раза, если да, один раз – если нет.
Огни мигнули дважды.
– Отлично, – сказала я. – На нашем корабле есть женщина по имени Сурт, в ее силах оказать тебе помощь. Есть и робот, Паладин, которому помогла Сурт. Мы можем забрать тебя отсюда…
Огни мигнули.
– Не хочешь?
Ответа не последовало. Должно быть, я неудачно сформулировала вопрос и любой ответ на него был бы двусмысленным. Сглотнув, я начала снова:
– Мы можем тебе помочь?
Да.
– Переместив тебя?
Нет.
– Хочешь остаться тут?
Нет.
– Ты не хочешь переезжать, но и оставаться тоже не хочешь. Ты это имеешь в виду?
Да.
Я оглянулась на спутников.
– Значит… ты хочешь, чтобы тебя уничтожили?
Да.
Да, да, да.
– Прости, – сказала я, отделяя свои чувства от поступка, который собиралась совершить. – Мне очень жаль, но я понимаю. Ты не должен винить себя за то, что она заставляла тебя делать, понимаешь? Ты этого не заслужил. И надеюсь, что ты испытаешь некоторое облегчение…
Лагганвор осторожно коснулся топора, когда я уже замахнулась им.
– Мне кажется… стоит немного подумать.
Робот моргнул: нет, нет, нет.
– Я дала обещание.
Лагганвор ответил мне мягко, но со спокойной и убедительной властностью:
– Вообще-то, не дала – я слушал. Но важнее то, что мы понятия не имеем, что случится, если отключить робота, и я ручаюсь, что он сам немного об этом знает. Нельзя рисковать, пока не обезвредим гаусс-пушки. А еще Сурт захочет изучить его как следует, да и Паладин – ради нашей же безопасности.
– Разумник дело говорит, – сказала Прозор. – Разбить эту жестяную башку, может, и было бы гуманно, но не обязательно по отношению к нам.
Лагганвор забрал у меня топор и вернул его Фуре.
– Прости… – повторила я, но уже с другой интонацией, извиняясь за свою слабость, а не за силу.
– Это правильно, – пробормотала Фура, как будто я нуждалась в ее одобрении. – Оставим его… на время. Мы знаем, как надо поступить, но не будем спешить с этим. – Она взвесила в руке свой кошель с пистолями. – Вот что важно, вот ради чего мы пришли, а не ради того, чтобы избавить какого-то робота от страданий.
В туннеле были рельсы, уходящие вдаль в ярком свете наших нашлемных фонарей. В дальнем его конце, как я уже упоминала, стояло что-то вроде тележки – плоская платформа на маленьких колесах, достаточно длинная и широкая, чтобы на ней поместилась вся наша компания, с вертикальной металлической стойкой впереди. К стойке крепился пульт с рычагами управления лебедкой и тормозом – вроде того, что у трамваев на Мазариле.
Мы рассматривали тележку минуту или две, и ее устройство не показалось нам сложным. Лебедка предназначалась для того, чтобы с помощью длинного троса тащить тележку вверх по склону, а тормоз – чтобы тележка могла без разгона скатываться обратно.
– Не стоит доверять вещам, к которым Боса прикоснулась хоть кончиком ресницы, – заявила Прозор.
– Ловушек больше не будет, – уверенно возразила Фура. – Это просто практичная конструкция, чтобы возить пистоли в хранилище и обратно. Думаю, чаще делалось первое. – Она запрыгнула на тележку и взялась обеими руками за рычаг тормоза. – В путь, друзья. Мы забрались так далеко – давайте же поглядим на достопримечательности!
– А если она не поднимет нас обратно? – спросила я.
– Пойдем пешком, как будто никакой тележки и не было. – Фура с упреком посмотрела на меня. – Ты же не струсила, надеюсь?
Я улыбнулась сквозь визор, пытаясь выбросить робота из головы.
– С чего бы мне трусить? Мы всего лишь идем грабить сокровищницу мертвой королевы пиратов.
– С того, что у тебя еще осталось немного здравого смысла, детка, – прошептала Прозор, ободряюще хлопнув меня по спине.

Глава 25

Мы забрались на тележку. Нас было всего четверо, и недостатка в пространстве не ощущалось, а по краям имелись поручни, за которые можно было держаться. Потолок теперь был немного ближе к нашим шлемам, но все равно хватало места, чтобы стоять, при условии что туннель сохранит свои размеры до самого низа. Не сказав больше ни слова, Фура отпустила тормоз, и тележка поехала, сперва довольно медленно и плавно. Конечно, никаких звуков мы не слышали, но от колес через платформу шла вибрация, проникала в скафандры, и наши разумы – по крайней мере, мой – без труда превращали ее в скрипучий, визгливый шум, становящийся все громче и пронзительнее по мере того, как тележка набирала скорость.
– Полегче с тормозом, – сказала Прозор.
– Сперва разгонимся. Мы же не хотим потратить половину запасов дыхали только для того, чтобы добраться до главного хранилища?
Тележка продолжала ускоряться, и грохот постепенно сгладился. Мы теперь ехали быстрее любого трамвая, стены проносились мимо, как слизистая оболочка гигантского пищевода. Интересно, насколько эффективным окажется этот тормоз, если впереди нас ждет тупик?
В конце концов Фура вняла голосу рассудка и подвигала рычагом взад-вперед, понемногу сбавляя скорость. Туннель постепенно выровнялся, или так мне показалось. Мы проехали еще немного, с тысячу пядей, а потом наши фонари высветили впереди изменившийся рельеф. Фура сильнее нажала на тормоз, скорость упала до быстрой пешеходной, прежде чем тележка плавно остановилась. Рельсы обрывались на расстоянии корпуса тележки от нас, посреди круглого помещения. Если бы мы не затормозили, встретились бы со стеной.
Мы сошли с тележки на твердый ровный пол. Помещение было около тридцати пядей в поперечнике и десяти в высоту, по форме напоминало тубу для пилюль.
Наши рельсы кончились, но в круглом зале их было еще семь пар. Они начинались примерно посередине и расходились радиально, исчезая в проеме уменьшенной копии туннеля, по которому мы прибыли. Эти другие туннели вели вниз.
– Сомнений нет. – Фура раскрыла кошель, и золотистый свет залил ее шлем и лицо, заглушив видимые проявления светлячка. – Они сделались еще ярче и, если не ошибаюсь, теперь пульсируют.
– Странно, что ты никогда не упоминал об этом, – обратилась Прозор к Лагганвору.
Он улыбнулся в ответ:
– Странно, что ты никогда не спрашивала.
Мы обошли комнату по периметру, освещая другие туннели. На этот раз нас не ждали тележки, но в каждом проеме была закреплена лебедка, установленная на ровном полу рядом с рельсами. Прочные металлические тросы уходили в туннели.
– Видимо, хранилища там, где заканчиваются туннели, – сказала Фура. – По какой-то причине они распределены по кругу.
Она бродила по залу, держа перед собой пистоли и наблюдая за ними, словно какое-то колебание в их яркости могло указать на туннель, более, чем другие, достойный исследования.
– Поди разбери… Но я не думаю, что нам нужно спускаться. Тележки, которые Боса отправила в последний раз, должно быть, не разгружены, судя по натяжению тросов. Надо просто вытащить их по одной.
– А почему она их не разгрузила? – спросила я.
– Иногда мы прилетали и сразу улетали, – ответил Лагганвор. – Просто сбрасывали добычу, когда Босу ждало какое-нибудь срочное дело, вроде засады, в которую угодила «Скорбящая Монетта». А иногда, не чаще чем раз в год, она здесь задерживалась – должно быть, считала и приводила в порядок свои сокровища. Но капитан Несс совершенно права: вполне вероятно, что тележки нагружены пистолями.
– Есть только один способ выяснить. – Фура опустила кошель на пол у лебедки рядом с дверью, которая была первой по часовой стрелке относительно нашего туннеля. – Адрана, Проз, Лагганвор, запускайте еще три лебедки, начинайте подъем.
– К чему такая спешка? – спросила я.
– Мне нужно убедиться, и убедиться немедленно. Я знаю, что на этих тележках лишь малая часть добытого Босой, но я должна увидеть это собственными глазами. Как только поймем, что нам не подсунули пустышку, можно будет сколь угодно долго купаться в остальном.
Она наклонилась к лебедке и, кряхтя от натуги, налегла на рукоять. Механизм закапризничал, но вскоре подчинился – не так уж много времени прошло с тех пор, как Боса побывала здесь в последний раз. Трос наматывался на вал, увлекая далекую тележку вверх по склону. Груз двигался медленно, может быть, пядь в секунду, и я не сомневалась, что Фура не позволит себе перевести дух, пока не получит свою добычу.
В тот момент мною овладел странный, коварный азарт. Вместо того чтобы по-сестрински болеть за Фуру, я решила поднять свою тележку быстрее. Я подошла к третьему туннелю и взялась за рукоять лебедки. Подчиняясь такому же импульсу или чему-то очень похожему, Лагганвор и Прозор заняли пятый и седьмой туннели. Каждый из нас сначала кряхтел, пробуждая механизм лебедки, а потом пыхтел, вращая вал и вытягивая груз наверх.
Как далеко уходили эти туннели, мы понятия не имели, но вряд ли расстояние превышало пару сотен пядей, иначе это простенькое устройство было бы заменено чем-нибудь более эффективным, не требующим ручного труда.
– Почему она так все устроила? – спросила Прозор, сделав короткий перерыв, чтобы отдышаться.
– В каком смысле – так? – отозвалась я.
– Распределила добычу по туннелям, расходящимся в разные стороны. Это место и так трудно найти, не говоря уже о том, чтобы попасть внутрь. Зачем усложнять жизнь самой себе, разделяя пистоли?
– Наверное, у нее были на то причины, – проговорила я, продолжая крутить колесо лебедки. – Может, эти туннели уже были здесь пробиты и она просто воспользовалась тем, что нашла.
– Посмотрите на кошелек, – сказал Лагганвор.
Пистоли продолжали светиться, но теперь это было мощное пульсирующее сияние, которое разливалось вокруг кошеля, хотя его горловина была завязана.
– Лагганвор, не пора ли нам что-нибудь узнать? – спросила Фура.
– Я никогда не был так близко к кладу – во всяком случае, на этой стадии операции.
– Банки хранят пистоли в сейфах, – сказала я. – Разве никто не заметил бы, начни они вот так светиться?
– Может, банки никогда не собирали достаточно пистолей в одном месте, чтобы это узнать, – предположила Прозор. – Или ползуны с трескунами и прочими не дают им такой возможности, делят скопившиеся богатства, прежде чем те слишком вырастут.
Я кивнула внутри шлема:
– Так как им известно, что может произойти?
– Или еще никто никогда не был так богат, – сказала Фура, а потом взволнованно воскликнула: – Приналяжем, ребята! Я вижу свет.
Миг спустя Лагганвор сказал:
– Я тоже вижу желтое свечение. Уже недолго.
Тут и я увидела. Это был тот же пульсирующий желтый свет, что исходил из мешка, но его сила нарастала с каждым поворотом рукояти лебедки.
И вот показались все четыре тележки. Мы делились друг с другом наблюдениями. Тележки были уменьшенными копиями той, на которой мы приехали, и двигались по более узким путям. Они имели боковые ограждения, и на каждой лежало множество мешков, излучавших желтизну. На моей тележке их было с полсотни – вполне достаточно, чтобы вместить тысячу пистолей, если не две. Даже не видя этих пистолей, не зная их номиналов, я не сомневалась, что такого количества денег не лицезрела ни разу в жизни. А ведь это лишь крошечная часть богатства Босы – должно быть, эти тележки пиратка нагружала сотни раз за свой долгий и жуткий век.
У меня уже ныли от изнеможения мышцы, но появление тележки вызвало новый прилив сил. Тем не менее Фура выиграла состязание: ее тележка первой преодолела порог и выровнялась. Нездоровая фосфоресценция разлилась по залу, омывая нас. Кладь на тележке казалась одной сплошной раскаленной горой, готовой лопнуть от огромного давления магмы.
Как будто приняв вызов, кошель с пистолями засиял еще ярче, и его пульсация как будто соответствовала ритму более крупного трофея.
Моя тележка преодолела подъем следующей, затем почти одновременно прибыли тележки Лагганвора и Прозор. Какой-то инстинкт, однако, заставил этих двоих прекратить работу, когда тележки все еще находились на наклонной части пути.
– Этого достаточно, – сказала Прозор. – Сосчитай пистоли в нескольких мешках, просто чтобы удовлетвориться, и верни их на место. Сдается мне, есть веская причина, не позволявшая Босе держать все деньги в одном месте.
Фура сняла с тележки мешок, развязала его и едва не отпрянула от яркого света, который выпустила на волю. Теперь этот свет был изжелта-белым, излучение других мешков, приглушенное тканью, становилось неприятно интенсивным. Я чувствовала себя так, будто очутилась в печи, разгорающейся все жарче.
Затем появился звук. Кажется, Лагганвор услышал его первым. Он машинально поднял руку и постучал по шлему – так делал любой из нас, когда начинала барахлить трещальная установка.
Я тоже услышала. Это был свист, а не жужжание и не шипение помех. Звуковые колебания набирали интенсивность и частоту, ощущался цикл усиления и ослабления, в точности соответствующий пульсации монет.
– Они поют, – сказала Фура, повысив голос.
Свист звучал все громче. Я взялась за ручку настройки – ослабить громкость динамиков. Прозор и Лагганвор поступили так же.
Свист остался прежним. Он раздавался внутри скафандров, возможно, в наших головах, и мы не смогли от него избавиться, заглушив трещальники. Он делался все неприятнее, ощущения уже граничили с болезненными.
– Они не поют, детка, – сказала Прозор. – Они вопят.
– Отправьте их обратно! – выкрикнула я и немедленно закрутила колесо лебедки.
Тележка двинулась вниз по туннелю, но едва ли быстрее, чем поднималась. Я думала, что теперь, когда вес работает в мою пользу, потребуется меньше усилий, но в механизме был какой-то тормоз или регулятор, не позволявший тележке разгоняться.
Высота и интенсивность свиста продолжали нарастать. Мне случалось испытывать любопытные и тревожные слуховые феномены, находясь под воздействием костей, но здешний шум был совсем иным. Казалось, не один источник звука, а сразу несколько зазвучали в унисон, отчего эффект многократно усилился. И хотя я знала, что его производит скопище металлических пистолей, у которых нет ни разума, ни чувств, я не могла оспорить вывод Прозор. Это не было пением. Это был ужасный плач, коллективное страдание, все оттенки печали, сожаления и отчаяния, и прежде всего боли, такой огромной, что даже Вселенная ее не вместит; и все это сосредоточено здесь, в этом подземном зале.
Свист был уже невыносим. Лагганвор упал на колени, отпустив лебедку. Прозор все еще пыталась загнать тележку в туннель, но та, как и моя, ползла слишком медленно, чтобы ослабить созданный нами кумулятивный эффект. Фура тоже налегла на лебедку, но ее тележка застряла на ровном отрезке пути.
У нас остались секунды, поняла я, прежде чем свист вытеснит сознание из наших мозгов. Пытаясь заглушить боль и отчаяние, наполнявшие мою голову, я поплелась к нашему снаряжению, чтобы найти то, чем можно резать тросы. Это было все, о чем я могла думать: пистоли каким угодно способом должны были оказаться как можно дальше друг от друга.
Инструменты были бесполезны. Я сразу это поняла. Огнемету требовалась минута, чтобы разгореться; клещи с алмазными головками работали от гидравлического насоса, который еще не был подключен; пилы и лезвия, способные перерезать трос, нуждались в нескольких минутах подготовки и терпеливом применении. Ничто из этого не было достаточно быстрым или надежным для нашей ситуации.
– Фура! – Я попыталась перекричать свист. – Клинок призрачников! Ты же взяла с собой клинок призрачников?
Сестра снова посмотрела на меня, и на ее лице отразилось тупое непонимание. Как будто идея, которую я выдвинула, была одновременно абсурдной и чуждой ее мышлению. Что-то не давало ей сосредоточиться – может, светлячок, а может, давление свиста на психику.
– Призрачники! – крикнула я.
Наконец она поняла. Отступила от застрявшей тележки и медленным, вялым движением достала что-то из кармана на рукаве скафандра. Клинком она в тот момент воспользоваться не могла, поэтому бросила его на пол и сильно пнула.
Клинок призрачников, вертясь, несся в мою сторону. Он был почти невидим – чтобы его разглядеть, мне пришлось отвести взгляд и мысленно сосредоточиться на чем-то другом. Если я не притворялась, что этой острой и опасной штуковины на самом деле не существует, мой разум противился реальности.
Я отступила с пути клинка. Он резко остановился, и я, все еще глядя куда угодно, только не в его сторону, потянулась к его рукояти или туда, где, как мне казалось, она находится. Мои пальцы сомкнулись. Если бы я ошиблась и ухватилась за лезвие, я бы почувствовала, как холодное и чистое ничто отхватывает пальцы.
Я не ошиблась. Я сжала рукоятку, выпрямилась и обогнула лебедку, чтобы коснуться клинком тугого троса.
Он лопнул мгновенно. Если прежде тормозной механизм замедлял тележку, то теперь его действие было сведено на нет. Тележка набирала скорость, унося вдаль сверкающий, пронзительно поющий груз. Желтое свечение превратилось в эманацию цвета сепии, затем в туннеле сгустилась тьма.
Я подошла к тележке Лагганвора и перерезала трос. Лагганвор лежал на земле, корчась и держась руками за шлем. Мне пришлось несладко, но ему было намного хуже – наверное, нейронные механизмы глаза усиливали эффект, позволяя свисту проникать в мозг по дополнительным путям. Я проследила за его тележкой, унесшей с собой сияние, и направилась к Прозор, и она, забрав у меня клинок, знаком – потому что переговариваться мы теперь не могли – велела помочь Фуре.
Ее тележка стояла, застряв на ровном участке рельсового пути. Фура пристроилась к ней сзади, я тоже, и мы вдвоем приложили все усилия, чтобы сдвинуть ее с места. Как только она тронулась, стало легче. Мы столкнули ее в туннель, и трос натянулся. Прозор к тому времени уже расправилась с собственным и вернулась к нам с клинком призрачников. Она освободила тележку Фуры, последнюю из четырех, и смотрела, как та с грохотом катится вниз по туннелю.
Ее желтое свечение исчезло, но мешочек Фуры все еще сиял, и я не думала, что свист утратил силу. Возможно, сблизив пистоли, мы выпустили на волю нечто такое, что теперь уже нельзя сдержать.
– Посмотри, что с… – заговорила Фура, кивая на Лагганвора, который продолжал корчиться.
Я шагнула в его сторону, и тут раздался первый удар. Это был беззвучный грохот, достигший зала сквозь каменный пол и стены. Через несколько секунд последовал второй, затем третий, и тогда я поняла, что это тележки достигли конца пути. Вскоре последовал четвертый, последний.
Свист прекратился. Он не затих постепенно, не вышел из диапазона восприятия. Он просто оборвался, как будто кто-то захлопнул дверь.
Пистоли в кошеле Фуры мгновенно потемнели.
Я подошла к Лагганвору, помогла ему подняться на ноги, поддерживала, пока он не обрел равновесие.
– С тобой все в порядке?
– Вроде да, – ответил он. – Мы знаем, что произошло?
– Только то, что оно прекратилось.
Фура наклонилась, чтобы поднять кошель. Потом они с Прозор подошли к нам. Теперь в зале светили только фонари на наших шлемах, отбрасывая теплый медный свет вместо прежнего желтого. Фура открыла мешочек и достала пистоль.
– Стали такими же, как раньше. – В голосе сестры звучала скорее надежда, чем констатация факта.
– Дай взглянуть. – Прозор взяла пистоль, повертела перед глазами.
– Мы успели, – сказала Фура. – Что-то началось, какая-то реакция, но мы вовремя ее прервали. В конце каждого туннеля лежит куча пистолей, но вреда не будет. Их так просто не уничтожить.
– Посмотри. – Прозор поднесла монету к забралу ее шлема. – Внимательно.
Мы все так и сделали. Монета снова потускнела, сияние исчезло полностью. Но она не вернулась в свое прежнее состоянию. Узор из прутьев-мер на ее реверсе, обозначавший, согласно нашим обычаям, номинал пистоля, утратил стабильность. Меры хаотично появлялись и исчезали, так что в отдельно взятый момент определить ценность пистоля было невозможно.
– Что-то произошло, – сказал Лагганвор. – Или происходит.
Прозор достала из мешочка Фуры еще один пистоль. Тот же эффект наблюдался и на лицевой стороне. Я выудила третий и увидела такое же мельтешение.
– Лучше бы это прекратилось, – сказала я. – Иначе эти пистоли обесценятся.
– Держу пари, не только эти, – сказал Лагганвор. – Все, что побывали в этой комнате, заражены. А теперь они попали в хранилища, где их больше, несоизмеримо больше.
– Нет! – отрезала Фура. – Я в это не поверю. Мы просто собрали некоторое количество пистолей в одном месте. Может, их оказалось больше, чем бывало в любом банке, но Боса копила их тут веками. Почему те, что внизу, не вызвали такой же реакции?
Мне не хотелось опровергать ее довод, но кто-то должен был высказаться.
– Мы не знаем, что находится в этих туннелях, сестра. Даже Лагганвор не знает. Нам известно лишь то, что все пистоли хранятся в разных помещениях, куда ведут туннели. И мы не знаем наверняка, что этот зал, где мы сейчас стоим, такой один. Что, если весь Скряга изрыт туннелями, предназначавшимися только для того, чтобы Босе не приходилось хранить слишком много монет в одном месте.
– Нет, – ответила Фура, но уже не столь твердо. – Не мы вызвали реакцию. Это не наша вина.
– Ого! – воскликнула Прозор.
– Что такое? – спросила я.
– Узор замедляется. – Она все еще держала пистоль на уровне глаз, и на ее лице удивление смешалось с тревогой. – Кажется, он успокаивается, возвращается к фиксированному номиналу.
Я вгляделась в пистоль, отчаянно надеясь, что догадка Прозор подтвердится. Так и есть: мельтешение замедляется, постепенно восстанавливается конкретный доминирующий узор.
– Она права, – сказал Лагганвор. – Деньги стабилизируются.
– Все?
Фура покопалась в мешочке, от волнения перестав дышать.
– Да, – наконец проговорила она. – Все до единого. Порядок.
Монета, на которую я смотрела, прекратила меняться. Но Прозор все еще держала ее перед угловатым лицом, на котором читались сомнения.
– Ну да, все как раньше. – Она вперила взгляд в Фуру. – Ты записала номиналы монет в этом кошеле, прежде чем нести их сюда?
– Нет, – сказала моя сестра. – Я просто… Нет. Они наверняка вернулись к прежним номиналам. Они не могли измениться.
– Хотела бы я с тобой согласиться, детка. Но проблема в том, что у нас нет списка и мы не знаем, сколько стоила каждая монета.
– Один пистоль точно был на пятьдесят мер.
Прозор взяла мешочек, порылась в нем. После стольких лет, проведенных в космосе, она лучше всех нас читала номиналы.
– Уверена, Фура? Сейчас его нет.
– Клянусь, был.
– Значит, номиналы перепутались, – заключил Лагганвор с благоговением человека, впервые ставшего свидетелем какого-то чрезвычайно редкого, даже фантастического явления. – Держу пари, что это случилось со всеми пистолями. Каждая монета внутри Скряги непредсказуемо изменилась. – Он издал горький смешок. – Но это не значит, что они обесценились. Дешевые пистоли могли стать дорогими… Какова бы ни была прежняя стоимость этого сокровища, можно не сомневаться, что теперь она другая. Все надо пересчитать.
– А что, если… – Я осеклась, не дав идее оформиться целиком – идее мрачной, даже жуткой.
– Что «если»? – спросила Фура.
Я ответила не сразу. Не хотела озвучивать то, что поселилось у меня в голове. Но рано или поздно об этом должен был подумать каждый из нас.
– А ну как дело не только в этих пистолях? – проговорила я, почти заикаясь, выдавливая слова. – Что, если такое случилось с каждой монетой? Со всеми, везде. Во всем Собрании.
– Нет, – категорично заявила Фура.
– Нет, потому что у тебя есть доводы, или нет, потому что тебе это не нравится?
– Мы узнаем, – сказал Лагганвор. – Довольно скоро все узнаем. Такая вещь… трансформация каждого пистоля? Немыслимо. Но если это случилось, мы узнаем. И скоро.
Прозор не слишком деликатно вернула мешочек с пистолями Фуре:
– Вот твоя добыча, детка, сколько бы она ни стоила. А теперь почему бы нам не вернуться на корабль и не угомонить свои страхи?
– Не все, – сказала Фура. – Не все.
Как будто повторение этих слов на манер молитвы могло каким-то образом исполнить ее надежду.

* * *

На большой тележке мы пошли по первому туннелю наверх, миновали безмолвного робота, на которого у меня так и не поднялась рука, и уже через несколько минут были в катере. Хлопоча над органами управления, Фура заодно включила трещальник, настроила на общий канал и добавила мощности усилителю, чтобы ловить болтовню двадцати тысяч миров Собрания. Мы отлично видели его в иллюминаторах катера. Искрящийся, мерцающий свет Старого Солнца, все оттенки рубинового и пурпурного, блеск и переливы всего, что было для нас родным и привычным, – всего, что мы решили оставить позади.
Фура крутила ручку трещальника, и в динамике скреблись голоса. Декламация, смех, взрывы мелодий и песен, истерический надрыв спортивных комментаторов, трели шифрованных передач, бубнеж учреждений и предприятий – все это заполняло вакуум внутри Собрания.
– Порядок, – сказала она, поворачиваясь к нам. – Прошло уже полчаса после того, как… это случилось. По всем каналам ничего из ряда вон выходящего, обычные дела.
Но тут из трещальника вылетело слово, от которого мы все похолодели.
Пистоли.
Она проскочила этот канал, а соседних было так много, что пришлось долго возиться с настройкой. Но информационный фон уже заметно изменился. Были прерваны сериалы и музыкальные передачи, умолкли спортивные комментарии. Шифрограммы звучали все резче и чаще, и это был уже не будничный обмен, а срочные просьбы о разъяснении.
И у многих фраз теперь было нечто общее.
Пистоли.
Пистоли и пистоли.
Пистоли, пистоли и снова пистоли.
Сообщения об аномалиях, усиливающиеся слухи о беспорядках и неразберихе. Банки и торговые палаты призывают к спокойствию. Граждан просят вести свои дела в обычном режиме. Чрезвычайная ситуация находится под надлежащим контролем, очень скоро будет восстановлена нормальная деятельность.
– Я этого не хотела, – жалобно проговорила Фура, обращаясь ко мне и только ко мне, как будто я могла отменить всю цепочку действий, которая привела к этой катастрофе. – Я хотела только узнать. Мне нужно было узнать.
– Ну и дела, – сказала я, и Прозор с Лагганвором молча посмотрели на меня. – Теперь все на волоске. Если пистоли и впрямь трансформировались, то разорваны все связи. Богатые, вероятно, останутся богатыми после пересчета всех денег. Конечно, не все – кто-то понесет убытки, а кто-то, все вложивший в малое количество пистолей с высоким номиналом, и вовсе вылетит в трубу. И наверняка есть те, кто еще вчера был беден, имел в буквальном смысле один пистоль, а теперь они богачи, какими были мы когда-то на Мазариле. Если не богаче.
Фура сглотнула:
– Банки обещают, что все исправят.
– А что еще они могут сказать? Слово банков – единственное, что удерживает Собрание от полного хаоса. Но готова поспорить: они знают о происходящем не больше, чем мы. И мечутся в поисках ответов.
– Ползуны знают, в чем дело. Наверняка знают.
– Возможно, ползуны знают, – мягко поправила я сестру. – Но из этого не следует, что они способны все исправить. Посмотри правде в глаза, Фура. Ты хотела слегка встряхнуть ситуацию. Что ж, тебе это удалось. То, что сейчас начинается… По сравнению с этим любой финансовый крах похож на приятный ветерок в летний день.
Она все еще крутила ручку настройки. Гул голосов, настойчивых и панических, продолжался. Но в нем стали появляться пробелы – шипение и треск пустых частот. Некоторые станции выключились.
– Этого не может быть, – сказала Фура. – Это не конец.
– Может, и не конец, детка, – наконец проговорила Прозор. – Но ничего хорошего ждать не приходится, тут уж без сомнений.
У Фуры дрожали руки. Она была не в том состоянии, чтобы произвести стыковку, поэтому я уговорила ее уступить кресло управления и закончила процедуру сама, задвинув нас хвостом вперед в пасть «Мстительницы». Через некоторое время Сурт и Тиндуф загерметизировали стыковочный узел, и мы получили возможность перебраться на борт корабля. Мы сняли скафандры, почти не разговаривая, а потом вся команда собралась на камбузе. Доктор Эддралдер и Меррикс уже сидели за столом, магнитные кружки перед ними выглядели нетронутыми. У отца и дочери был встревоженный, растерянный вид. Страмбли, расположившаяся за пультом отремонтированного трещальника, крутила ручку настройки, прыгая с одного забитого помехами канала на другой.
– Сперва мы подумали, что Старое Солнце раскашлялось, – объяснила Страмбли, и, судя по тону, она была взволнована не меньше остальных. – Солнечная буря глушит передачи. Но ведь она тут ни при чем, да? Мы кое-что услышали, прежде чем смолкли станции. О том, что пистоли сходят с ума. Не один и не два канала – все об этом кричали. Мол, в один миг стоимость денег сделалась непонятной. Конечно, я не самая сообразительная разумница из тех, кому довелось выйти в космос, но…
– Это из-за нас, – сказала Фура, принимая на себя ответственность за свой поступок с некоторым самоуверенным благородством. – Всему причиной то, что мы сделали в Скряге. То, что мы начали. Вернее, то, что я начала. Не буду притворяться, что это не так. Я должна была догадаться.
– Теперь ты знаешь точно, – тихо проговорила я.
Я ожидала, что она взорвется, как это бывало тысячу раз с самого нашего младенчества. Но она только кивнула, с печальным и покорным согласием встретив мой взгляд.
– Да, знаю. И в каком-то смысле не жалею. Я получила половину ответа. Что бы собой ни представляли пистоли, сейчас или когда-то, они не имеют никакого отношения к деньгам. Просто мы их использовали в этом качестве… – Она вздрогнула. – Не идет из головы этот крик. Не знаю, хорошо я сделала или совершила жестокость, собрав их вместе, но точно знаю, что еще не закончила. Я… открыла что-то. Нечто вроде раны. И эта рана шире, чем само Собрание, и старше, и глубже. А теперь я должна все исправить.
Сурт пристроилась рядом со Страмбли.
– Через несколько дней мы узнаем, случилось ли то, чего никто не хочет.
– Все Заселения заканчиваются, – сказала я, вспомнив убежденность Ракамора в том, что существование нашей цивилизации вокруг Старого Солнца имеет не больше гарантий постоянства, чем предыдущие. – Возможно, именно так все и происходит. Мы выползаем из пещер, разрабатываем календарь, создаем цивилизацию, ищем пистоли, строим гордые маленькие империи, а кто-то собирает слишком много пистолей в одном месте, и в один прекрасный день все рушится.
– Надеюсь, это еще не конец, – сказал Тиндуф, откидывая крышку кружки и печально разглядывая содержимое. – Я еще слишком мало мест повидал. – И поднял глаза, полные страстной надежды. – Капитан Фура, прикажете ставить паруса и готовить ионные к старту?
– Да. – Она выразительно кивнула, как будто ничто не могло обрадовать ее больше, чем приличное расстояние между нами и Скрягой. – Что бы здесь ни началось, я не хочу сидеть в эпицентре. Уходим отсюда, Тиндуф, и как можно быстрее.
– Я помогу, – вызвался Лагганвор, а затем поспешил добавить: – Если позволите.
– Всегда рад помощникам, – сказал Тиндуф, прежде чем Фура или я успели что-то сказать. – И не думаю, что вас надо учить азам, мистер Лаг.
– Уверен, от меня будет какой-никакой толк, – сказал Лагганвор.
Двое мужчин покинули камбуз. Через минуту или две я услышала первые признаки работы механизма управления парусами: стук рычагов, вой лебедок. Скряга был все еще совсем рядом, и я не сомневалась, что ставить паруса Тиндуф будет со всей осторожностью. Не сомневалась я и в том, что вся команда разделяет желание Фуры поскорей оказаться как можно дальше отсюда. Я ничего не знала о тайной механике пистолей, о том, как они контактируют друг с другом, но нетрудно было предположить, что существует задержка распространения и что явление на одних мирах происходит раньше, чем на других. Если это так, то при некотором старании можно будет обнаружить точку, где все началось.
– Что будет дальше? – спросила я, все еще не в силах осознать масштаб и странность происходящего, а также нашу несомненную роль в нем. Как будто мы сорвали цветок со склона холма и этим вызвали всесокрушающий камнепад. – Будет хаос. Хуже, чем хаос. Некоторые миры не ладят друг с другом. Старые обиды, соперничество. Сейчас все это хлынет наружу. Не удивлюсь, если случится несколько небольших войн.
– Хорошо, если небольших, – сказала Прозор.
– Я не склонен считать, что из-за этого Собранию придет конец, – сказал доктор Эддралдер, положив руку на запястье Меррикс, как будто эти ободряющие слова адресовались и ей. – Конечно, будет трудный период. Он продлится месяцы или даже годы, но миры сумеют перестроиться. Произойдет перераспределение богатства, и кто-то пострадает. А кто-то прославится. Справедливости и несправедливости будет поровну. Возможны войны, как сказала Адрана. Но институты и технологии, позволяющие мирам существовать, не исчезнут. Слишком сильны корыстные интересы, которые не допустят иного, – и к интересам наших инопланетных друзей это тоже относится. – Он сделал паузу, повернув свое длинное лицо к каждому из нас по очереди. – И все-таки в одном я уверен.
– И в чем же? – поинтересовалась Прозор.
– Враги, которых успела нажить Фура, наверняка свяжут это событие с ее именем. И в сравнении с гневом, который они обрушат на нее – и на нас, – все наши прежние невзгоды покажутся детскими играми в песочнице. Да, логика подсказывает, что война возможна. Но это будет крайне асимметричная война. Миры, объединившие свои корыстные интересы против одного врага.
– Пусть попробуют, – сказала Фура, со скрипом сжав металлический кулак. – Мы будем ждать.
– Мы уже бежим, – пробормотала я под нос.
Корпус «Мстительницы» издал ворчливый скрежет, означающий, что пиковая нагрузка от ускорения осталась позади.
– Нет, – все же услышала меня сестра. – Мы движемся дальше, а это не то же самое, что бежать. Мы прилетели сюда, чтобы кое-что выяснить, и это сделано. Может, узнали не то, что хотели, но тут уже ничего не поделаешь. Такова была твоя часть сделки, и ты ее честно выполнила. Теперь мой черед.
– О чем речь? – мягко спросил Эддралдер.
– Я обещала Адране, что если она поможет мне найти Скрягу, то я окажу помощь в ее собственном деле. Она тоже хочет кое-что найти. – Сестра приподняла в улыбке уголок рта. – Или думает, что хочет.
– Сейчас не время, – сказала я.
– О нет, самое время, – возразила Фура. – Где бы ни находилась интересующая тебя вещь, она далеко отсюда. Учитывая, что Собрание теперь не самое уютное место для нас, такая экспедиция будет очень кстати. Отправимся, как только захватим один-два приза и пополним запасы.
– Ничего не понял, – признался Эддралдер.
– Вы не одиноки, док, – покачала головой Сурт.
– Речь о том, – заговорила я, переводя взгляд с лица на лицо и чувствуя, что, несмотря на уговор с Фурой, это, возможно, мой единственный шанс завоевать настоящую симпатию команды, – почему начинаются Заселения и, что не менее важно, почему они не начинаются. Возможно, ключ к этой загадке летает по вытянутой орбите вокруг Старого Солнца, причем сейчас находится не очень далеко. Думаю, что у нас есть шанс его разыскать.
– И что потом? – спросила Сурт.
– Понятия не имею. Мы не знаем, где искать этот самый ключ, можно ли к нему добраться на нашем корабле. Возможно, за ним придется лететь всю жизнь.
– А если жизни не хватит? – спросил Эддралдер.
– Я что-нибудь придумаю.
Взгляд доктора был полон сочувствия.
– По-моему, это безнадежное дело.
– Может быть, и так, – ответила я со всей серьезностью. – Но на этом корабле – в его бортовых журналах и капитанских дневниках – скрыта какая-то тайна, и Паладин смог лишь немного приподнять завесу. Мы не знаем, какую информацию Боса собрала за века, какие секреты возила с собой, сама о том не ведая. Надо искать, вот о чем я. И теперь нужнее, чем когда-либо, из-за того, что началось сегодня. – Я глубоко вздохнула, расправила плечи и сцепила руки перед собой. – Может, и правда все уляжется, как вы говорите. Но как быть с тем, что до нас было двенадцать Заселений и все они исчезли? Меня страшит подобная перспектива, и, я думаю, она не может нравиться никому из вас. – Я многозначительно посмотрела на Фуру. – Знаю, Пол Ракамор тревожился из-за этого. Разве есть закон, который обязывает нас смириться с устройством мира? И если где-то в Пустоши есть ключ, объясняющий предыдущие Заселения, может быть, он поможет нам сделать так, чтобы нынешнее не прекратилось.
– А вы готовы к этому? – спросил Эддралдер у Фуры.
– Мы отправились в космос, чтобы спасти один конкретный дом, – ответила она после минутного раздумья. – Не цивилизацию. – И пожала плечами. – Но планы меняются. – Сестра положила на мою руку свою металлическую, холодную. – Я с ней. Может, это и впрямь безнадежное дело, но мы его не бросим.
– А мы имеем право голоса в этом увлекательном предприятии? – спросила Сурт.
– Списаться с корабля можно было в порту, – торжественно и властно заявила Фура. – Кроме того, теперь мы все сообщники. Думаешь, хоть один из нас сможет добиться справедливого суда в любом мире Собрания? Такого шанса не было и до этой беды с пистолями, а теперь отдаваться в руки правосудия – чистой воды самоубийство. Нет, разумники, мы все повязаны одной веревочкой.
Ее рука сжала мою. Жест был сестринский, или таким она его задумала, но от крепкой хватки у меня затрещали кости. Хотела ли Фура причинить мне боль, или просто была слишком увлечена, чтобы думать о том, что делает, я не осмеливалась гадать.
К счастью, Тиндуф выбрал именно этот момент, чтобы сунуть голову в камбуз.
– Тысчонку-другую лиг идем прямо. А потом я разверну остальные паруса.
– Спасибо. – Фура разжала пальцы и встала. – Мы с Паладином продолжим слушать эфир. Если понадоблюсь, буду в своей каюте.
Я опустила руки под стол и помассировала пострадавшую. Глядя вслед Фуре, подумала, не уточнить ли насчет каюты – которой мы владели сообща, – но решила, что лучше с этим разобраться в другой раз, без зрителей. Мы только что выступили единым фронтом, и хотелось верить, что Фура честна насчет намерения выполнить свою часть сделки. Уж точно не следовало давать ей повод расторгнуть этот хрупкий договор.
«Пусть будет так, – подумала я. – Пусть будет так».
– Мисс Адрана, – тихо обратился ко мне Тиндуф, коснувшись губ указательным пальцем. – Можно вас на пару слов, раз уж ваша сестра занята?
Я улыбнулась, ощутив слабенькую тень тревоги:
– Конечно, Тиндуф.
Я оставила Эддралдера, Меррикс, Сурт и Страмбли заниматься их делами и последовала за Тиндуфом вглубь корабельного лабиринта. Тиндуф вовсе не был таким дурачком, каким ему нравилось казаться, но я считала его прямодушным и порядочным и не думала, что он способен скрыть нечто важное. Если он сообщил, что паруса благополучно поставлены и «Мстительница» с приемлемой скоростью удаляется от Скряги, то не было причин сомневаться в его словах.
Что же тогда могло потребовать моего внимания?
Вскоре я поняла.
Лагганвор ждал, сидя за одним из пультов управления парусами. У него был бесцельный, рассеянный взгляд, руки сложены на поясе, как у человека, коротающего время на трамвайной остановке.
– В чем дело, Тиндуф?
– Я велел ему ждать здесь, мисс.
– Зачем?
– Выложи всю правду, – сказал Тиндуф тоном скорее угрожающим, чем просящим. – Ничего не утаи, а потом я скажу, что думаю.
Я совсем забыла о боли в руке. По затылку побежали мурашки, холодок пополз вдоль хребта, словно ледяной червь.
– Что мне должен рассказать Лагганвор?
– Кажется, мистер Тиндуф… – Лагганвор поморщился с видом человека, который внезапно осознал, что перепутал левый галс с правым. – Он считает, что я совершил нечто неподобающее.
– Скажи ей.
– Он считает, что я воспользовался механизмом управления парусами, чтобы изменить наш курс.
– И это правда?
Единственный глаз Лагганвора зыркнул на Тиндуфа и снова уставился на меня. При этом его искусственное око светилось невозмутимым спокойствием.
– Нет, но я могу понять ход его мыслей. Просто… и не сочтите за неуважение… на этом корабле нет никого, кто сумел бы обрасопить паруса лучше, чем я. Паруса были установлены правильно, к чести Тиндуфа, но я, проходя мимо этого пульта, вспомнил, что мы всегда ослабляли нагрузку на завал-тали левого борта, чтобы тяга была ровнее, – и не смог удержаться, чтобы не внести поправки. – Он расцепил руки и указал на пульт. – Тензометрический датчик не откалиброван, он подвирает уже много лет. Если ему довериться, «Мстительницу» перекосит на один-два градуса.
– Ее не косит, – отрезал Тиндуф.
– Это потому, что вы с Паладином компенсируете эту ошибку посредством множества мелких корректировок в других местах. Корабль идет хорошо, надо отдать вам должное, но все же…
Я впитывала эти слова, находя в них ту самую лживую правдоподобность, которую уже привыкла ощущать во всем, что говорил и делал Лагганвор. Он прогонял сомнения без труда и легко справлялся с подозрениями.
Однако я повернулась к нашему мастеру ионных двигателей.
– Все в порядке, Тиндуф. Мистер Лагганвор уже высказывал мне некоторые опасения насчет нашего хода. Он говорил, что хотел бы проверить калибровку, когда будет время. Это я виновата – совсем вылетело из головы. – Не желая, чтобы Тиндуф расстроился, я добавила: – Но вы были правы, подвергая сомнению его действия. У нас новые члены команды, и нам следует относиться к ним не только с уважением, но и с осторожностью. – Я направила всю силу своего взгляда на Лагганвора. – Ты ведь не станешь злиться на Тиндуфа за этот инцидент?
Лагганвор за несколько секунд заново просчитал свое положение. Казалось, в нем что-то тикало, как в часовом механизме с перекрученной пружиной. Стрелка опасно задрожала между отметками «спасение» и «разоблачение».
– Я понимаю его реакцию. С моей стороны было глупо не упомянуть о том, что я собираюсь сделать.
Тиндуф хмыкнул. Он, похоже, смягчился, но о глубине и силе его чувств я не имела ни малейшего представления.
– Тогда я, пожалуй, займусь своими делами.
– Все в порядке, Тиндуф. – Я по-дружески похлопала его по руке. – Никто никому не навредил. Совсем наоборот.
Я подождала, пока он уйдет, а потом подождала еще немного, пока не убедилась, что, кроме нас с Лагганвором, в этой части корабля никого нет. Корпус ворчал и стонал вокруг нас, как монстр, объевшийся за ужином. В остальном обстановка была спокойная. Мы находились слишком далеко от камбуза, чтобы услышать трещальник, если, конечно, он все еще ловил передачи из Собрания.
– Ну что? – наконец спросил Лагганвор.
– Я знаю, кто ты, – ответила я.
– Никогда не делал из этого секрета.
– Нет… я о твоей настоящей личности, а не о человеке, чье имя ты украл. Ты не Лагганвор. Ты много о нем знаешь, как и об этом корабле, и о Босе Сеннен, но это не делает тебя Лагганвором. Полагаю, ты добрался до него раньше нас, вытянул сведения – возможно, путем допроса с пристрастием или чего похуже, – и занял его место.
Он кивнул, и этот жест мог выражать как восхищение моей догадливостью, так и осуждение моих нелепых домыслов.
– Если так, то кто я, по-твоему?
– Брат Пола Ракамора. Бриска Ракамор. Ты пришел отомстить за Пола. Проник в команду Босы Сеннен, чтобы разоблачить ее. – Я кивнула на рычаг управления парусом. – Не знаю, за чем тебя застукал Тиндуф, но рискну предположить. Ты пытался вызвать парусную вспышку.
На его лице я увидела проблеск то ли интереса, то ли веселья, такой же мимолетный, как упомянутая парусная вспышка.
– А зачем мне это делать?
– Ты не можешь подать сигнал другим способом. Даже если бы ты умел читать кости, то не смог бы воспользоваться черепом – знаешь, что он сломан. Трещальник тоже не годится. Слишком рискованно – тебя бы сразу разоблачил Паладин, а если не он, то кто-нибудь из нас. Но заранее обговоренная с твоими нанимателями последовательность парусных вспышек? Безупречный ход. Ты, конечно, не мог подать такой сигнал, пока не разобрался со Скрягой. Но эта проблема решена.
– Ты так уверенно все это говоришь…
– Я пришла к таким выводам не случайно. Я тебя узнала, Бриска. Ты слишком похож на Пола, даром что одноглазый. Кстати, похвальный поступок. Настоящий подвиг – поступиться здоровым глазом ради игрушки.
Наконец он поддался – рухнул неведомый последний барьер.
– У игрушки свои преимущества, – произнес он с чем-то вроде облегчения.
– Ты подтверждаешь мою правоту?
– Не вижу смысла отрицать.
– Тебе повезло, что Прозор не задалась теми же вопросами, что и я. Возможно, это еще случится.
– А какая разница, если ты намереваешься выдать меня сестре?
– По-твоему, мои намерения могут быть иными? Я отпустила Тиндуфа только потому, что хотела поговорить с тобой наедине и убедиться в справедливости своих подозрений. Если я изложу факты, Фура поймет, кто ты такой на самом деле. Она видит в тебе Лагганвора, однако не до такой степени ослепла от сияния светлячка, чтобы не разглядеть правду, пусть и неприятную.
– Ты преувеличиваешь мое значение. Я отдал ей Скрягу; какая теперь разница, кто я такой?
– Она убьет тебя. Моя сестра способна убивать, хоть это качество и не присуще ей от рождения. Я такая же.
– Я не хотел бы перечить ни одной из вас. Ни Фуре с ее светлячком, ни тебе с частицей Босы внутри.
– Если думаешь, что я – Боса Сеннен и этот глаз все еще действует, можешь отомстить мне прямо сейчас.
– А-а… – осторожно произнес он. – Но ведь ты не Боса. Ты была тенью, которая, как она надеялась, станет ее осязаемым воплощением, но, похоже, что-то пошло не так. Боса Сеннен мертва. Мне не суждено отомстить.
Я нахмурилась:
– Значит, такова была твоя цель?
– Она казалась такой поначалу. Найти тебя и убить. Точнее, найти и убить Босу. Но я знаю, что ее больше нет. Беда в том, что, придя к этому пониманию, я, похоже, сам себе выкопал яму. – Он дотронулся до воротника, как будто ощупывая сценический наряд, в котором не чувствовал себя естественно. – Я не могу просто взять и сбросить маскировку.
– Ты хотел выдать нас с помощью парусной вспышки.
– Нет, я хотел спасти вас обеих. Моя позиция – моя пересмотренная позиция – очень проста. Я знаю, кто вы такие и как достигли своего положения. Но у моих нанимателей нет уверенности в том, что Боса Сеннен мертва. Боюсь, что ваши недавние действия – я не сомневаюсь, что вы исходили из лучших побуждений, – только усугубили путаницу.
– Нам не нужно объяснять на пальцах, в какую передрягу мы попали. Что значит спасти нас обеих?
– Я имел в виду, что сделаю все возможное, чтобы сохранить вам жизнь. Пока нанимателям известно, что я нахожусь на этом корабле, его не попытаются уничтожить. Выследят и поймают, если смогут, но не станут подвергать риску мою жизнь. Вспышка – просто сигнал, что я жив.
– Не хочу попасть к ним в руки, Бриска, – произнесла я с угрожающей ноткой. – И Фура тоже не захочет. Очень мало шансов, что суд будет справедлив.
– С моими показаниями ваши шансы вырастут. Мои наниматели признают, что Боса Сеннен мертва и что ее влияние на вас не могло быть слишком сильным, что ваши действия вполне объяснимы, учитывая обстоятельства, в которых вы оказались. Думаю, вас подержат под следствием, подвергнут довольно суровым допросам, но в конце концов признают, что вы такие же жертвы, как мой брат, как бедный Труско или, если уж на то пошло, как Иллирия.
– И что потом?
– Какая-нибудь процедура адаптации для вас обеих. Фуру избавят от светлячка, тебя – от следов психологической обработки. В самом худшем случае – незначительные тюремные сроки, а потом реабилитация. – Его тон стал тверже. – Но не смерть. Не ужас, не боль, не увечья, не один из тысячи видов уничтожения, которое легко осуществить с большого расстояния, если ты позволишь им поверить, что я мертв.
– Значит, мы должны позаботиться о твоем выживании?
– Это не так уж трудно. Я просто буду и дальше играть взятую на себя роль.
Я медленно кивнула:
– Быть Лагганвором.
– Это самый разумный путь, Адрана. Единственное логичное решение.
– Настолько логичное, что моя сестра без труда поймет тебя и простит?
Он улыбнулся с поспешностью человека, который знает, что всего один неверный шаг отделяет его от рокового приговора.
– Нет… Я не думаю, что сейчас было бы разумно ставить в известность Фуру. Ты хладнокровна, шире смотришь на вещи. А Фура… капризна. Мы все видели, к чему приводила ее вспыльчивость.
– Я не стану ей лгать.
Лагганвор взглядом дал понять, что он находит это утверждение довольно сомнительным, учитывая, сколько раз мы лгали друг другу, а если не лгали, то скрывали факты. Но он решил не спорить.
– И не надо. Я не дам ей ни малейшего повода усомниться в моей легенде. Продолжай свои поиски… Признаюсь, ты меня этим заинтриговала, как заинтриговала бы Пола. Я так глубоко войду в образ Лагганвора, что ты вряд ли вспомнишь об этом разговоре.
– Как просто.
– Ну да.
– Но есть небольшой нюанс: ты не упустишь ни одной возможности подать сигнал охотникам. Тем самым привлекая их все ближе.
– Пока известно, что я жив и собираю сведения, они будут держаться на расстоянии.
Я взглянула на механизм управления парусом и представила себе, что теперь у него появится еще одна роль. Этот человек будет ею пользоваться – не постоянно и все-таки достаточно часто, чтобы добиться желаемого. Каждый раз он будет рисковать разоблачением, а значит, и моя причастность к случившемуся тоже может стать всем известна.
– Ты просишь меня предать мой корабль, Бриска. Предать команду, предать «Мстительницу», предать родную сестру.
– Нет, – тихо сказал он. – Все не так. Я прошу тебя стать соучастницей в их спасении. В сущности, все сводится к очень простому вопросу. Ты все еще любишь свою сестру достаточно, чтобы спасти ее?
Я ответила. Но не раньше, чем обдумала вопрос со всей тщательностью, какой он заслуживал.

Благодарности

Любовь и благодарность моей жене – за то, что она терпела меня в течение долгой работы над романом, и в частности за то, что она еще раз прочитала и прокомментировала ранний черновик. Мой друг и коллега Пол Макоули также был достаточно любезен, чтобы прочитать книгу на промежуточном этапе, и сделал много полезных комментариев. Они не несут ответственности за огрехи, которые остались в опубликованном издании, но конечный результат, несомненно, выиграл от их участия.
Циклу «Мстительница» пошла на пользу напряженная работа коллективов издательства «Orion» в Великобритании и «Orbit» в США. Джиллиан Редферн была с сестрами Несс с самого начала и иногда понимала историю, которую я пытался рассказать, гораздо яснее, чем я сам, – книги были бы беднее без ее проницательности. Я также в долгу перед острым глазом Эбигейл Натан, чье внимательное прочтение текста избавило меня (и не в первый раз) от необходимости краснеть, и перед Крейгом Лейенааром, который разобрался в моих ответах на редакторские вопросы. Благодаря энтузиазму Брита Хвида у книг появились читатели в Америке – ни один писатель не воспринял бы такую помощь как нечто само собой разумеющееся. Спасибо всем, кто участвовал в производстве и маркетинге этих книг, – ваши усилия я ценю очень высоко.
Хотя Гарднер Дозуа и не играл никакой роли в создании моих романов (он умер в 2018 году), я хотел бы запечатлеть свою благодарность и ему. Гарднер – первый американский издатель, который обратил внимание на мое творчество, и его неизменное одобрение моих рассказов имело для меня громадное значение в последующие десятилетия. Цикл «Мстительница» возник из запланированной серии связанных между собой рассказов, которые так и не были написаны, но я надеюсь, что Гарднер одобрил бы их, если бы они однажды появились на свет.
Последнее, но не менее важное: мой агент Роберт Кирби почти двадцать лет не давал мне сворачивать с пути истинного, и о лучшем защитнике моего труда я не смею даже мечтать.
И еще одно, на этот раз и впрямь последнее: я хотел бы поприветствовать читателей, которые отправились в плавание с Фурой и Адраной, даже если это привело их в несколько неожиданные воды. Надеюсь, что они останутся на борту не такого уж славного корабля под названием «Мстительница»…

Аластер Рейнольдс, 
Южный Уэльс, сентябрь 2018 г.